Наступает тишина. Я не хочу говорить ему, что притворялся, будто не вижу его, потому что одно лишь осознание его существования было мукой, которая меня терзала.

В итоге я выбираю правду: — Ты слишком красив, тебя невозможно не заметить.

Он не выказывает удивления. Даже те, кто со мной никогда не разговаривал, знают, каков я: Лайвли с золотистыми кудрями, который не стыдится своих чувств и готов выплеснуть их на окружающих, даже если его об этом не просили.

Поднятым пальцем он просит меня подождать и начинает писать. Я наблюдаю за ним в трепетном ожидании.

— Ты никогда не замечал, на что готовы люди здесь, лишь бы ты их услышал и сказал хоть словечко в ответ? Мой карманный робот никогда бы не победил в этой конкуренции.

Конечно, я это замечаю.

— Всё изменилось. До тебя не дошли слухи, что я убийца?

Его глаза прикованы к моим с такой интенсивностью, что, не будь я собой, я бы точно стушевался. Я отвечаю на его взгляд с той же наглостью.

— Ты правда её убил?

— Нет, — отвечаю я без колебаний. И я хочу, чтобы он мне поверил.

Локи ничего не добавляет. Он кладет телефон на колени, нажимает какую-то клавишу и прижимает открытую ладонь к корпусу, улавливая вибрации. Следуют новые ноты, но они звучат как хаотичная мешанина, которая начинает резать мне слух. Бывают мгновения, когда они напоминают знакомую мелодию, но они длятся слишком недолго, чтобы я узнал название.

Локи забавно морщится и останавливается. Издает беззвучный вздох. — Представляю, ты бы предпочел оглохнуть, как я, лишь бы не слышать этого издевательства.

Гермес, не смейся. Не смейся. Ему можно над этим шутить, потому что это его жизнь, а тебе — нельзя. Сдерживайся.

— Ну, скажем так, если бы ты слышал, что играешь, то сразу бы перестал пытаться.

Ладно, возможно, это не сильно лучше смеха.

— Учиться играть трудно. А уж если ты не слышишь ни черта из того, что играешь, — тем более.

Волна тепла согревает мне грудь. Язык пламени окутывает сердце, заставляя меня почувствовать бесконечную нежность.

— Что ты пытаешься так паршиво сыграть?

Кончик его языка мелькает между губ, чтобы увлажнить их. Он пишет и стирает, кажется, целую вечность. «The Winner Takes it All группы ABBA».

Боже, обожаю её.

— Никто не рыдает так, как я, когда слышит эту песню.

Он едва заметно улыбается.

Он собирается написать что-то еще, но замирает. Я вижу, как он колеблется, словно в плену неразрешимой дилеммы.

«Моя мать была их ярой фанаткой и слушала их каждое утро, пока готовила завтрак. Это была последняя песня, которую я слышал перед тем, как потерял слух».

На мгновение я задаюсь вопросом, почему он открывает мне нечто настолько личное, ведь мы взаимодействуем в самый первый раз. Но когда я встречаюсь с ним взглядом, всё становится ясно. Для него это не проблема и не табу. Он выглядит вполне спокойным и умиротворенным.

— Когда это случилось?

— Мне было шестнадцать. Менингит.

Учитывая, что он должен быть примерно моего возраста, это случилось довольно недавно. Он провел больше лет своей жизни, имея возможность слышать и общаться, чем без неё.

«Я бы хотел научиться её играть. Чтобы снова её почувствовать». И он прижимает ладонь к пианино.

Проклятье, я могу расплакаться в любой момент. И я знаю, что это не та реакция, которая нужна. Люди, чья жизнь сложнее нашей, не хотят наших слез — они хотят, чтобы к ним относились как к равным.

«Пожалуйста, не плачь. Все всегда так делают».

Я от души смеюсь. Это не смешно, но иногда мое тело странно реагирует на трудные ситуации. Это помогает мне сбросить стресс, гнев и грусть.

— Я и не собирался плакать, — отчетливо проговариваю я.

Локи улыбается и пишет что-то еще. «В любом случае, получается дерьмово. Я и сам понимаю, что это совсем не те вибрации, которые должны быть у этой песни».

Он сверлит взглядом клавиши инструмента, будто они — его злейшие враги. Затем запускает руку в свои каштановые пряди и ерошит их.

Я постукиваю пальцем, чтобы движение привлекло его внимание.

— Если я её спою… ты сможешь почувствовать её, коснувшись меня, верно?

Локи замирает с открытым ртом, его веки быстро подрагивают. Он качает головой и показывает жестом, что не понял, что я сказал.

Я-то думал, он мастерски читает по губам. Или я ввел его в замешательство?

— Если я тебе её спою… — повторяю я медленно, наклоняясь к нему, чтобы он хорошо видел мой рот. — …ты сможешь коснуться меня и ощутить вибрацию моих голосовых связок. Ну, или что-то в этом роде. Я прав?

Локи часто кивает. Его кадык заметно дергается, и наконец я чувствую себя увереннее.

Я обхожу пианино и сажусь рядом с ним. Он сдвигается к самому краю банкетки, а я усаживаюсь на неё верхом, повернувшись к нему.

— Где ты сможешь это почувствовать?

Локи не говорит. Он указывает мне на грудь, а затем на горло.