Аполлон всё ещё ждёт продолжения.

— В их случае золотые бабочки — это двор, вся его суетная пустота. А в более широком смысле — всё легкомысленное, внешне прекрасное, но пустое. Иллюзии, которые сияют золотом и за которыми общество гонится куда охотнее, чем за чем-то настоящим и реальным. Смеяться над ними — значит смотреть дальше внешнего блеска и искать что-то подлинное.

Он, похоже, всё ещё не понимает, почему я храню этот снимок, поэтому я продолжаю.

— У нас с Афри всегда было именно так: принять любую боль, которую подкинет жизнь, лишь бы проходить через неё вместе. Я и она — смеющиеся над золотыми бабочками. Когда дед издевался над нами. Когда мы думали, что нас никто не усыновит и не заберёт из того ужасного приюта. Когда Кронос стал нашим отцом. Когда Афродита плакала из-за того, насколько унизительными были её игры в клубе. Когда всё золото и великолепие Олимпа оказывались всего лишь фасадом.

Я показал ей эту фотографию одним поздним летним днём, когда Афродите было особенно тяжело. Она не хотела идти в игровой зал, не хотела снова запираться в этом проклятом привате. И я тоже не хотел, чтобы она туда шла; но восстать против отца для нас, братьев, означало физическое насилие, а для сестёр — новые унижения.

«Мы будем смеяться над золотыми бабочками».

Далёкий тихий смешок — немного печальный, но всё ещё полный надежды.

«Мы будем смеяться над этими золотыми бабочками, Герм. Да».

Объятие. Шум моря. Крики чаек, пролетающих над нашими головами.

— Тебе стоит это набить. Красиво получится, нет? Всяко лучше той другой.

Длинные пальцы Аполлона — холодные и мягкие — касаются моих рук и блокируют экран телефона.

Вот оно.

То самое выражение лица отца, который сейчас будет тебя отчитывать.

— Это очень красиво. И спасибо, что поделился воспоминанием о нашей сестре, которого я не знал. Но теперь — спи, — приказывает он.

— Если бы всё было так просто…

Я быстро смотрю на Ареса слева. Он крепко храпит, положив голову на Тимоса. Тот, наоборот, не издаёт ни звука и сидит со скрещёнными руками, с таким лицом, будто даже во сне не умеет расслабляться.

— У меня в голове слишком много мыслей. Они как непрерывный крик, который никогда не затихает, — шепчу я.

Я роняю голову вперёд, на столик.

— Как мне помочь тебе заставить их замолчать? — спрашивает Аполлон с такой нежностью, что у меня к глазам подступают слёзы.

— Никак. Но всё равно спасибо.

Я снова выпрямляюсь и пытаюсь найти удобное положение в кресле, стараясь не замечать слишком ощутимого присутствия Локи рядом.

— Тебе тоже нужно поспать.

Брат внимательно меня разглядывает, и я чувствую его взгляд даже после того, как закрываю глаза и притворяюсь спокойным, готовым уснуть.

— Гермес?

— Что?

— Если я расскажу тебе историю… думаешь, мой голос сможет перекричать голоса у тебя в голове?

Я с трудом сглатываю.

Хочется сказать ему, что мои братья способны заглушить любой голос, потому что нет ничего важнее них, но…

Я приоткрываю один глаз.

— Ты хочешь рассказать мне сказку на ночь, как маленькому ребёнку?

Он улыбается, и по обе стороны рта появляются ямочки.

— Я делал так с Хайдесом после того случая в лабиринте. Приходил к нему в комнату, он лежал в постели почти неподвижный и восстанавливался, а я читал ему мифы. Чаще всего мама сама разрешала мне. Она отводила меня к нему, потому что знала: если Кронос застанет меня там, это будет единственным объяснением, которое можно ему дать.

Иногда я забываю, что мы не всю жизнь провели вместе на Олимпе.

Иногда забываю, что Хайдес и Аполлон были первыми и видели столько ужасного, о чём мы с остальными даже не знаем.

— Ладно тогда, — шепчу я. — Расскажи что-нибудь. Что захочешь.

И Аполлон Лайвли начинает шёпотом рассказывать мне истории о героях, богах и полубогах. О чудовищах среди людей и людях среди чудовищ. Истории несовершенные, полные приключений и чувств. Истории, где героев зовут так же, как меня, моих братьев, сестёр и кузенов.

Он говорит совсем тихо, так близко к моему уху, что, думаю, перегнулся через столик лишь бы его хриплый голос до меня долетал.

Моя голова пустеет.

Я больше не слышу криков.

Не слышу мыслей, которые толкаются и дерутся, пытаясь завладеть моим вниманием.

Меня накрывает такое глубокое чувство покоя, что из глаза выкатывается слеза. Скользит к губам, и кончик языка чувствует её солёный вкус.

Я с поразительной ясностью замечаю тот самый момент, когда моё тело начинает проваливаться в мир снов. На несколько мгновений оно зависает где-то между реальностью и сновидением, убаюканное шёпотом брата.

И именно тогда я нахожу в себе силы чуть-чуть приоткрыть глаза — только чтобы посмотреть на Аполлона, настолько погружённого в собственный рассказ, что он ничего не замечает.

Рядом с ним, свернувшись в кресле, не спит Лав.