Десять. Завершённость. А остальные? Как связать с этим десятку? Как понять, что она означает? Пароль? Код разблокировки? Число, которое может пригодиться мне в какой-нибудь игре? Ведь всё всегда сводится к играм, правда? Или на этот раз всё иначе?

Информация захлёстывает меня. Проносится по голове так быстро, что отдельные мысли накладываются друг на друга, расталкивают друг друга локтями и каждая обманом пытается убедить меня, будто именно её я ищу.

Чья-то ладонь ложится на столик поверх моей руки, которая дёргается от тика, даже не замеченного мной самим. Сжимает достаточно крепко, чтобы остановить дрожь.

— Герм. Дыши, — мягко приказывает Арес.

— Прости. Спи.

— Мне уже почти совестно смотреть, как ты довёл себя до такого состояния в поисках решения, пока я не делаю вообще ни хрена, — признаётся он.

Я ухмыляюсь.

— Ты больше не главный герой. Это уже не твоя задача. Ты внёс свой вклад в историю семью испытаниями. Теперь моя очередь.

Он изучает меня так, словно я лабораторный эксперимент, который только что выдал результат, которого не ожидал ни один врач. Затем тонкие губы изгибаются в улыбке.

— А я-то думал, нас объединяет только невероятная физическая привлекательность.

— «Объединяет», — передразниваю я. — Я красивее тебя.

— Ещё чего. Брюнеты всегда лучше блондинов.

Я указываю на себя.

— Зато у тебя нет голубых глаз. Люди сходят с ума по этим ангельским радужкам.

Он кивает.

— Верно. Поэтому я всегда говорю Хелл, чтобы она не слишком долго смотрела тебе в глаза.

Он произносит это настолько серьёзно, что я взрываюсь смехом прямо ему в лицо — так громко, что уже сам Арес зажимает мне рот ладонью, тоже посмеиваясь.

— Тихо, а то разбудишь Хайдеса и Коэн, — предупреждает он. — Нам не нужны эти два озабоченных кролика, трахающихся в туалете. Пусть спят.

Я кривлюсь. Хайдес после секса — это менее угрюмый и невыносимый Хайдес. Я только за.

— Учти, я борюсь со сном исключительно ради того, чтобы предоставить тебе плечо, в которое можно поныть, так что давай говори, что не так, — продолжает он уже серьёзнее.

Я потягиваюсь, выигрывая немного времени.

— До посадки десять часов, а я так и не разгадал загадку Пандоры. Разве это не тот момент истории, когда главного героя должно осенить и он вот-вот спасёт задницы всем остальным?

— Ну да. Вообще-то главный герой из тебя пока так себе, Герм.

Я толкаю его плечом.

— Если тебя это утешит, я косячил от начала и до конца. Проигрывал игры, лишился половины зрения, причинил боль семье, из-за меня погиб отец и даже мой близнец, который всего лишь хотел, чтобы его приняли. На моём фоне ты прекрасно справляешься.

— Тогда…

Он поднимает руку, останавливая меня.

— Всё у тебя в голове. Ты найдёшь ответ.

— Технически часть ответа и в твоей голове тоже. Так почему бы тебе не помочь мне поискать?

Он пожимает плечами.

— Не-а. Так вся слава достанется тебе в двойном размере, Герм, и делиться со мной не придётся. Удовольствия будет больше. Я ради тебя стараюсь, если что.

Вот же наглая рожа.

— На этом этапе своей истории у тебя уже была Хелл. У тебя уже была любовь.

— Любовь не всегда конечная цель истории. Твоя не закончится, когда откроется Пандора. У тебя ещё есть время.

— В смысле?

Арес устраивается поудобнее.

— Тебе не кажется, что думать, будто книга заканчивается эпилогом, — слишком ограниченно? Если дальше нет написанных страниц, это ещё не значит, что персонажи перестают существовать. Истории так не заканчиваются. Они продолжают жить даже после того, как ты перевернул последнюю страницу и прочитал слово «конец».

Мой взгляд устремляется за его спину, минует Тимоса и останавливается на той малой части Локи, которую мне отсюда позволено видеть. Я не понимаю, спит он или бодрствует.

Мне просто хочется, чтобы он думал обо мне столько же, сколько я думаю о нём.

— Так что да, завтра мы закончим с Пандорой, а вы с Локи всё ещё не добрались до переломного момента… ну и кому какое дело? — заканчивает Арес. — У вас останется послезавтра. Следующий месяц. У вас есть время. Ваш сюжет не заканчивается завтра на Олимпе, понимаешь?

Да, понимаю.

Странно это признавать, но Арес Лайвли только что выдал полезную и даже трогательную ободряющую речь.

Толчок локтем заставляет меня вздрогнуть.

— Так даже минета не было? Серьёзно? У вас всё настолько плохо?

— Ага.

— Сочувствую, — кивает он, глядя куда-то в пустоту.

Я прочищаю горло.

— В общем, наверное, ты прав, — бормочу я.

— Я никогда не ошибаюсь.

Мы смотрим друг на друга.

Он вздыхает.

— Если не считать тех девяноста девяти процентов случаев, когда я действительно был неправ и устраивал полный бардак, то да, ладно.