Он так близко, что у меня начинает отказывать способность мыслить. Лёгким нажатием пальца приподнимает мой подбородок и заставляет наши взгляды встретиться.

— Мы всё ещё играем в притворство? Ладно. Но только не притворяйся передо мной, что с тобой всё хорошо.

Теперь он использует собственный голос.

— Я не…

— Ты всё время метался во сне. Дёргался, дрожал, задыхался… — перечисляет он, разнося в клочья любую мою попытку соврать.

— Откуда ты знаешь?

Он морщит нос.

— Я смотрел на тебя.

— Всё это…

— Всё это время, — подтверждает он.

Он слегка отступает и скользит мне за спину, будто потратил все силы на это признание и теперь у него не осталось даже на то, чтобы выдерживать мой взгляд.

Я открываю кран под внимательным взглядом Локи и, не поворачиваясь, говорю:

— Можешь помочь, если просто останешься здесь со мной. Больше мне ничего не нужно.

По его выражению лица понимаю, что через зеркало он хорошо прочитал по губам.

Я складываю ладони лодочкой и начинаю умываться. Ледяная вода покалывает кожу, будто десятки крошечных иголок впиваются в плоть. Я содрогаюсь от удовольствия, чувствуя, как тело постепенно становится всё более бодрым и проснувшимся.

Когда снова открываю глаза и смотрю на Локи, довольная улыбка тут же исчезает с лица.

Внезапно меня накрывает сильнейшим головокружением, и перед глазами чернеет.

Когда возвращаются цвета и очертания, вместо Локи передо мной лицо Люцифера.

Я больше не в крошечном туалете частного самолёта ЦРУ.

Я в клубе Афродиты.

Лето.

Я танцую.

Кепку я швырнул на пол, потому что жарко и мне уже плевать, увидит ли кто-нибудь мою бритую голову.

Меня касаются две руки.

Высокая фигура стоит у меня за спиной — так же, как сейчас Локи.

Он не смотрит мне в лицо.

Смотрит на мою спину.

— Десять, — шепчет Люцифер.

Это длится долю секунды, но её хватает, чтобы земля ушла у меня из-под ног.

Меня накрывает новое головокружение, куда сильнее предыдущего. Настолько сильное, что я теряю равновесие и валюсь в сторону. Локи хватает меня за бёдра и рывком поднимает, прежде чем я успеваю рухнуть на пол.

— Гермес! — вырывается у него, и ужас ломает голос.

Люцифер. У меня за спиной.

Афродита на пляже.

Золотые бабочки.

Кронос убивает Люцифера.

Уран приказывает убить Афродиту.

Каждая мышца в моём теле каменеет.

Мне даже дышать трудно.

Локи снова и снова повторяет моё имя, спрашивает, как я и что происходит.

— Блядь, — выдыхаю я без воздуха. — Блядь!

Я вырываюсь из его рук и разворачиваюсь к нему лицом. Хватаюсь за края футболки и стягиваю её через голову, оставаясь перед Локи с голым торсом. Я бы хотел объяснить всё словами, но сейчас не способен даже собственное имя произнести.

Локи смотрит на меня так, словно я окончательно свихнулся. Его взгляд скользит по моему животу, и в глазах начинает поблёскивать озорство.

— М-м… ладно, — бормочет он, расстёгивая пояс брюк.

— Нет, нет, нет, — останавливаю я его. — То есть вообще-то да, с удовольствием, но не сейчас!

У него такое забавное и милое выражение лица, что мне хочется рассмеяться, если бы только я не переживал сейчас свой грёбаный момент озарения.

— Посмотри, есть ли у меня что-нибудь на спине. Ищи какой-нибудь знак. Только не родинку и не естественную отметину на коже. Ищи чернила. Ищи десятку, — объясняю я, надеясь, что не тараторю слишком быстро.

Я поворачиваюсь к нему спиной и машу рукой, подгоняя.

Люцифер с самого начала называл меня Десять, а я так никогда и не понял почему. Да мне, если честно, было всё равно. С чего бы этому вообще иметь значение?

Но я упустил то, как это прозвище может связываться с другими мелкими деталями, которые казались совершенно незначительными.

В первый раз Люцифер увидел меня со спины. А что, если он заметил на моей коже что-то, из-за чего подумал о десятке? Что, если там и правда была самая настоящая цифра десять? Он мог принять её за татуировку, о которой, по его мнению, я сам прекрасно знаю.

Когда я спорил с отцом на террасе из-за того, что стал меньше работать в клубе, появился Люцифер. Кронос разозлился ещё сильнее, и я всегда считал, что это просто банальная реакция на то, что я не выполняю свои обязанности. Но Люцифер первым делом назвал меня «Десять», и, если моей памяти можно доверять, у меня в голове сохранился образ отца, который резко напрягается и полностью меняется в лице.

Там даже был страх.

Но и это ещё не всё.

Как пощёчина, возвращается другой момент — между мной и сестрой, который я никогда не фотографировал и о котором больше ни разу не вспоминал.