Глава 50. АПОТИМПАНИЗМ

В Древней Греции верили, что театральная маска позволяет актёру воплотить божество или героя. Через голос и жест бог словно обретал плоть: сцена превращалась в священный ритуал, а актёр — в проводника божественной воли.

Гермес

Мои глаза мгновенно мечутся между двумя рядами партера, занятыми нами, и судорожно скользят с одного лица на другое. Кузены, братья, друзья… и один человек, который не вписывается ни в одну из этих трёх категорий, но которого я пока не знаю, куда причислить.

— Ты совсем из ума вы… — орет Зевс, но Гера в секунду затыкает его, сжимая его плечо и что-то быстро шепча на ухо. Мой кузен затихает, но его челюсть сжата настолько яростно, что, кажется, сейчас треснет.

За исключением него, никто больше не пытается проронить ни слова или затеять протест. Мы уже ко всему привыкли. Если очередная игра требует, чтобы кто-то из нас принял участие с риском сложить голову, значит, нам остаётся лишь покориться и шагнуть в неё. Спорить бессмысленно — это лишь пустая, никчёмная трата времени.

— Не волнуйтесь, я избавлю Гермеса от ответственности делать этот выбор своими руками. Мы вытянем случайный номер. И человек, сидящий на соответствующем кресле, поднимется сыграть с нами, — вещает ведущий.

Каким-то образом эта процедура отбора помогает мне хотя бы немного расслабить одеревеневшие мышцы. Одной тяжестью меньше. Хочется в это верить.

Мастер игры неторопливо прохаживается по сцене, поглаживая взглядом кресла, сцепив руки за спиной: — Почему бы нам не взять номер… десять? — Он заходится смехом и поворачивается ко мне. — Десять, именно так. Кто у нас восседает на кресле номер десять?

Десять.

В моей голове тревожным воплем вспыхивает предупредительный сигнал. Но он слишком далеко, и я никак не могу взять в толк, почему он скребётся изнутри и требует внимания. Впрочем, мне стоит сосредоточиться на игре.

— Везёт же как собаке, сука, нет! — выкрикивает Аполлон ровно в тот момент, когда Лав поднимается с места. — Нет, только не она. Я пойду вместо неё.

— Я понимаю, что все любят зубоскалить на тему того, что ты выставляешь себя Иисусом, а эти колонны на сцене — самое близкое к римскому распятию, но… Мне кажется, это перебор, — глумится мастер игры.

— Ах ты, сука… — шипит Аполлон, подаваясь вперёд всем телом, будто готовый в секунду рвануть и разорвать его на куски.

Хейдес мёртвой хваткой вцепляется в его предплечье, пытаясь всеми силами удержать на месте.

— Я пойду вместо неё, — подхватывает Тимос, уже делая шаг в сторону сцены.

Его останавливает глухой выстрел, ушедший прямо в потолок. Тим замирает как вкопанный, инстинктивно пытаясь нащупать оружие для защиты, которого у него больше нет.

— Ты у нас не номер десять, Тимос. Сядь на место и не дёргайся, иначе сдохнешь прямо здесь, — отрезает мастер игры. Он протягивает руку в белой перчатке: — Агент Лав, поднимайтесь к нам, смелее.

Кудрявая шевелюра Лав продвигается вдоль ряда кресел. Аполлон всё ещё стоит на ногах и провожает её взглядом с такой раздирающей болью, что я вынужден отвернуться — настолько это интимно и невыносимо. Она проходит мимо его брата, который слегка касается её плеча, прежде чем вернуться на место, и поднимается на сцену.

Из-за занавеса выныривает ещё одна фигура в маске и ведет её к третьей колонне, где прикручивает её ремнями и тросами, предварительно накинув на неё балахон. Когда софиты гаснут, я соображаю, что они меняют порядок колонн, чтобы запутать новоприбывшую с теми, кто уже зафиксирован на сцене.

Когда тухнет и остальной свет, погружая весь театр в непроглядную тьму, моё тело содрогается. Я слышу глухой стук подошв по деревянному настилу сцены, приближающиеся шаги, шорох раздвигаемого занавеса.

В ту секунду, когда они замирают, единственный прожектор выхватывает из тьмы золотистый луч.

В центре сцены стоят двое. Феспид и Протей. Они застыли друг напротив друга.

— Что, блядь, значит «она знает»?! — рявкает Феспид, заставляя меня вздрогнуть. Его голос раскатистым эхом ударяется о стены.

Протей отступает на два шага назад: — Отец, я сам без понятия! Но она сказала мне вещь, которая не оставляет сомнений. Она знает, что Гермес завязан в этом.

Феспид начинает судорожно метаться взад-вперёд, опустив голову к полу и нервно терзая подбородок: — Чёрт… Чёрт возьми! Мы не можем этого допустить!

— И что мы должны…

— Она должна умереть. Немедленно. Ты должен кончать её!

Протей, кажется, деревенеет на месте. Он выдавливает из себя какие-то невнятные слова, прежде чем сделать глубокий вдох: — Она моя дочь. Как я могу её убить?

Феспид отмахивается быстрым, пренебрежительным жестом: — Афродита и Хейдес — самые расходные фигуры. Её уход никто не заметит.

У меня перехватывает дыхание.

Моё сердце останавливается.