— Ты никогда не подкатывал ко мне, Локи. Ты даже близко ко мне не подходил, — напоминаю я ему. — Ты никого не предал.

«Я так сильно желал тебя, Гермес, что если бы я переспал с кем-то другим, это всё равно было бы менее серьезным грехом, чем та жажда, которую я испытывал к тебе».

Я резко вскакиваю на ноги — от этого порывистого движения стул с грохотом отлетает назад. Но этот противный металлический лязг слышу только я один. Я дохожу до самого края террасы и намертво вцепляюсь пальцами в парапет, так что ногti белеют от напряжения.

«Ты что делаешь?»

Я оборачиваюсь к нему: — Держусь от тебя как можно дальше, Локи, чтобы просто не поцеловать.

Его кадык дергается.

«Не держись далеко».

У меня вырывается грустный смешок, хотя от его слов я должен бы на седьмом небе от счастья быть. — И почему же? Потому что если поцелую я, то твоя совесть останется чиста? Если инициатива будет не твоей, ты сможешь и дальше притворяться, будто тебя ко мне не тянет?

Невероятный упрямец, ну что за мелкий гад.

— Почему ты вообще ко мне не подходил? — допытываюсь я, пытаясь перевести тему. — Я бы выслушал даже твое молчание.

И это не просто красивая фраза, которую я бросаю, чтобы прикинуться благородным. Я прекрасно знаю свои косяки, свои моральные извращения и пороки. Но это желание быть ближе к людям… оно настоящее. Я вырос с отцом, который никогда не учил меня доброте. И всё же я сам искал её, изучал и осваивал в одиночку.

Локи жмет плечами.

«Трудно быть молчанием в мире, где слишком много шума».

Я киваю, мысленно взвешивая его слова. Мне не следовало бы делиться с Локи столь личными вещами, но мне кажется, на данном этапе это уже не имеет ровным счетом никакого значения.

— Моего дядю звали Гиперион. Гиперион Лайвли, — рассказываю я ему. — Он ушел от нас в прошлом мае, после очередной игры моего деда Урана. У него осталось четверо племянников, пятеро детей, жена и… названая племянница, которую он должен был вести к алтарю.

«Мне жаль».

— Он безумно любил музыку, — продолжаю я. — И он часто говорил своей жене Тейе: «Помни, что тишина — это тоже часть песни. Она часть музыки, она делает её завершенной». Разве он не прав? Тишина — это часть опыта. Часть жизни.

Локи сидит неподвижно, будто окаменев под взглядом Медузы. Он снова с трудом сглатывает слюну, лениво вертя в руках аппарат, который позволяет нам общаться.

— И то, что ты — тишина, — заключаю я с легкой улыбкой, — вовсе не означает, что тебе нет места в этом шумном мире, где мы живем. И не означает, что отсутствие звуков не может быть столь же прекрасным.

Его глаза теперь блестят от подступивших слез, что совершенно не вяжется с напряженной челюстью и суровым выражением лица. В этом взгляде я узнаю чувства человека, который до безумия зол на весь мир, но может лишь безмолвно страдать, лишенный возможности взбунтоваться.

«А тебе? Тебе самому нравится тишина?» — спрашивает он меня.

Я киваю.

«Ты врешь».

— Ничего я не вру, — задетый за живое, защищаюсь я.

«Ты снова врешь».

Я фыркаю и признаю: — Ладно, твоя правда.

Его губы расплываются в улыбке. В открытой, искренней улыбке, которую он больше не пытается сдерживать, как делал обычно, лишь бы не давать мне повод для триумфа.

— Терпеть не могу тишину. Мне нужен шум, чтобы не думать обо всем том дерьме, которое я пережил и которое сам натворил, — признаюсь я, почесывая подбородок и глядя куда-то сквозь него. — Но твоя тишина, Локи, мне безумно нравится.

И это правда. Чистая и простая правда.

Мне хотелось бы признаться ему, что я тоже заглядывался на него издалека и дико по нему сох, но я не могу. Ненавижу быть уязвимым перед другими.

Обожаю быть любимым, но ненавижу любить сам.

Это эгоистично, и мне плевать.

«И какое же дерьмо ты пережил? С тебя признание в ответ на мое».

Логично. Наша маленькая игра.

— Афродита погибла, потому что в самый последний момент я уклонился, и пуля прилетела в неё вместо меня, — выпаливаю я на одном дыхании, почти надеясь, что он не успеет прочесть по губам. — Я стоял прямо перед ней, собираясь её защитить. Но когда раздался выстрел, страх… он… я…

«Это называется «инстинкт самосохранения»», — перебивает он меня.

Нет, только не это. Я не выношу, когда кто-то пытается меня утешить и внушить, что я невиновен.

Мое тело резко подается вперед — этот рывок настолько внезапен, что Локи округляет глаза. В долю секунды я с размаху бью кулаком по столешнице и нависаю прямо над ним.

Я тяжело дышу. Ярость сжирает весь кислород в легких. — Хайдес стоял перед Хейвен! — кричу я. — Аполлон тоже закрывал её своим телом. Они не шелохнулись! Они не уклонились! А я — да. Я единственный, кто дернулся, чтобы спасти свою шкуру! Почему? Почему?!

Ничего не говоря, он тоже поднимается на ноги и заставляет меня выпрямиться, так что мы оказываемся на одном уровне. И в третий раз за всё время, что я его знаю, он использует свой настоящий голос.