Она чувствовала себя бесполезной. Хуже того — чувствовала себя виноватой. Её дар. Её проклятие. И ради чего? Ни одна из близняшек не стоила спасения.

Когда она спросила, всё ли с ним хорошо, он не ответил. Он потерял сознание. Дыхание стало поверхностным.

Кожа — прохладная, липкая. Она нащупала пульс: частый.

Звонок в дверь.

* * *

Врач был в теннисных кроссовках на босу ногу, в шортах цвета хаки и в гавайской рубашке, пылавшей пёстрым рисунком попугаев и пальмовых листьев. Он принёс чёрную медицинскую сумку и небольшой термоконтейнер.

В контейнере лежали две дозы крови. Видимо, по телефону Пого сообщил Саймону свою группу.

Врач хотел уложить пациента на кухонный стол, подстелив мягкое, и провести «операцию» там. Макани быстро собрала ещё одеял, и они осторожно перенесли Пого с пола.

— Он без сознания. Почему он без сознания?

— Тело экономит ресурсы.

Врач был гладко выбрит, аккуратно подстрижен; лицо широкое, доброе. Он казался компетентным. Ей следовало бы ему поверить, но она не поверила.

В первый раз, когда она спросила имя, он просто улыбнулся. Во второй раз он сказал:

— Зови меня Гарри, — хотя она подозревала, что и это имя — ложь.

Он снял показатели, осмотрел рану, занялся ею, наложил швы — и на входном отверстии, и на выходном, — и перелил две дозы крови. После этого он решил, что можно рискнуть и перевезти Пого наверх — в спальню на втором этаже — на лифте.

Макани не знала, что в доме есть лифт, но Пого сообщил Саймону, что он существует.

Внизу, в кабинете, они нашли офисное кресло на колёсиках, усадили Пого в него и закатили в лифт. Он всё ещё был без сознания — и теперь уже под седативным.

— Это неправильно, — сказала Макани. — Это безумие. Он не получает нужной помощи.

— Клянусь вам, — сказал доктор Гарри, — это куда лучше, чем больница на государственном содержании.

— Он будет жить?

— Молодой, сильный… посмотрим.

Весь этот кошмар Макани старалась не касаться врача. Но дважды всё-таки задела его руку своей — и прочла его: авария на воде, когда он пил и не должен был стоять у руля; молодая жена и ребёнок утонули; маленький мальчик навсегда остался океану; затем — падение в ещё более тяжёлое пьянство; и наконец — трезвость.

Она увидела и другое: его вина была такой же грубой и колючей, как прежде; годы не смягчили её. Время не уменьшило его стыда. Он понимал, что продолжать страдать — лучший шанс на искупление, и сделал трудный выбор: игнорировать поп-психологию, которая советует отпустить и полюбить себя. Он находил своего рода счастье в том, что берёт ответственность. Мир спускался на него, когда он признавал: его эгоизм и безрассудство разрушили две жизни, и единственное справедливое последствие — чтобы перспективы его собственной жизни определялись и сжимались его же бездумными поступками; это был мир подлинного раскаяния.

После второго непреднамеренного прикосновения врач, похоже, уловил, что Макани смотрит на него иначе. Он встретил её взгляд с новой напряжённостью, наклонил голову и сказал:

— Вы хотите что-то сказать? Думаете, я чего-то не вижу? Говорите прямо. Вы меня не обидите.

Она кивнула.

— Простите, что я сорвалась на вас раньше. Вы делаете для него всё правильно. Я это знаю. Теперь знаю.

При всём ужасе и горе, которые приносил ей паранормальный дар, он иногда показывал ей и то, кому можно доверять.

— Просто… Пого для меня очень много значит. Каждый день я боюсь его потерять. Может, это звучит безумно. Но каждый день. Вот так я чувствую. Каждый день. А теперь ещё и это.

— Это не безумие, — заверил он. — Самое разумное на свете — жить, понимая, что каждый час может стать последним часом.

* * *

Над гаванью пылал красный закат — такой яркий, что казалось: даже солёная вода должна вспыхнуть от огненного отражения. Из окна спальни Пого Макани смотрела, как вид медленно темнеет, пока в нём не остаётся ни луча солнца и единственные огни на чёрной воде не начинают мерцать — от домов вокруг гавани, от причалов у домов и от стоящих на якоре лодок, которые мягко покачивались в отступающем приливе.

Пого очнулся вскоре после восьми. Он помнил, кто он. Помнил, где он. Сказал, что любит её.

Доктор Гарри оставался в доме сутки, а потом приезжал раз в день.

* * *

Иногда в декабре погодные эльфы одолевали погодных гремлинов, и Южная Калифорния получала среди зимы тёплый подарок: коронованное золотом солнце правило над этим земным раем, который, при всех своих изъянах, был достаточно совершенен. Если хотя бы слабый эффект Эль-Ниньо приносил тёплую воду от Южной Америки до этого благословенного берега, сёрферы могли не натягивать сезонные неопреновые гидрокостюмы и выходить на пляж так, словно приближается Четвёртое июля, а не Рождество.