Пока Макани и Пого ели, а коробка с пиццей лежала на скамейке между ними, они просматривали распечатки, которые подготовил Саймон.

Хеннинг Лиддон, отец близнецов и создатель семейного состояния, не просто держался в тени — он был скрытен, как Медичи, дергавшие за ниточки всех, от судей до кардиналов, в Италии XIV–XV веков. Он никогда не давал интервью. Его разнообразные предприятия были частными компаниями, а значит, ему не приходилось раскрывать ничего акционерам. В те редкие случаи, когда деловая пресса о нём писала, его называли «неизвестным и непознаваемым», «загадочным» или «немногословным». Он навязал своей жене Франсин и внушил двум детям свою одержимость приватностью. Когда близнецам было шестнадцать, Франсин погибла в несчастном случае во время верховой езды в их поместье в Монтецито, и в газете её некролог был так же краток, как у любого клерка или садовника. В медийных архивах, доступных онлайн, почти не было фотографий Лиддонов — пока Урсула не вышла за Проктора Норквиста.

К двадцати пяти Ундина уже снискала похвалы как поэт, а также стала успешной художницей. Однако о семье она не говорила ни слова, и факт состояния Лиддонов не появлялся в её официальной биографии до тех пор, пока её сестра-близнец не вышла замуж в двадцать девять. И даже тогда происхождению Ундины уделили мало внимания: её воспринимали как довольную одиночку с простыми потребностями, живущую ради искусства.

Возможно, Урсула не ценила приватность так, как Ундина или их отец; возможно, она даже злилась на анонимность, которая была её уделом, пока она не вышла за Норквиста. Но после свадьбы, когда она стала появляться с ним на благотворительных гала-вечерах, фотографии в глянцевых журналах о роскошной жизни (включённые в досье Саймона) показывали не только женщину ослепительной красоты, но и — на краях, в уголках её чудесного лица — нечто, что могло быть тревогой из-за внимания… или всего лишь нетерпением к нему.

— Не думаю, что ей вообще хотелось таскаться по всем этим благотворительным мероприятиям, — сказал Пого. — Она точно не как Фрэнки, вся на нервах из-за свадьбы Джарвиса.

— Фрэнки кто, какой Джарвис?

— Из романа. «Участница свадьбы» Кэрсон Маккаллерс.

— Не понимаю, когда ты успеваешь столько читать.

— А я не знаю, когда бы я этого не делал.

Вспомнив то, что прочла утром при прикосновении кожи к коже, Макани сказала:

— Урсула благотворительна не больше, чем змея.

День был тёплый, солнце напирало, но Макани поёжилась.

— Посмотри на Норквиста на этих фото. Он же ею хвастается, как думаешь? — Пого снова изучил лицо Урсулы. — Она это терпит, но ей не в радость.

— Терпеть ей пришлось недолго, — сказала Макани, когда Пого перевернул страницу и увидел газетную заметку о передозировке наркотиков Дж. Проктора Норквиста. — Похоже, у людей рядом с ней печальная привычка умирать раньше срока. А как откинулся её старик?

Некролог Хеннинга Лиддона был следующей страницей в досье Саймона.

Пробежав глазами некролог, Пого сказал:

— Три года назад.

— Свалился с высокой лестницы?

— Тут написано: ему было пятьдесят шесть.

— Отказали тормоза? — задумалась Макани. — Поджёг себя на барбекю? Случайно застрелился на охоте?

— Сердце. С пятидесяти лечился от сердечного заболевания. Обширный инфаркт.

— А вскрытие делали?

— Скорее всего, нет. Не думаю, что они утруждаются, если ты умираешь от уже имеющегося заболевания.

— А должны были.

— Ещё как, — согласился Пого.

Боб-пёс вернулся от своего созерцания моря, ткнул носом крышку коробки с пиццей и фыркнул с отвращением, обнаружив, что не осталось ни одного ломтика.

Макани сказала:

— Дядя Пого избаловал моего Бобби.

Пёс завилял хвостом, словно слово избаловал вдохнуло в него надежду.

Пого перелистнул страницы назад, снова разглядывая фотографии Урсулы.

— Ты была совершенно права: она — та ещё горячая штучка. Прямо дымится.

— О, прекрасно. Значит, теперь ты можешь доверить мне выбирать тебе девушек.

Он покачал головой.

— Я слишком мудр, чтобы отвечать на это хамским остроумием.

— Слишком мудр или просто не можешь ничего придумать? В любом случае: она горячая, но она жёсткая.

— У меня есть отличный ответ на это.

— Потому что тебе двадцать один, а ведёшь себя как четырнадцатилетний. Я серьёзно. Она идеальна, правда, но у неё эта лощёность…

— Лощёность?

Прикусив губу и пытаясь понять, что именно она имеет в виду, Макани сказала:

— Это такая отполированная красота, прямо до блеска, понимаешь? Не то чтобы ей помогал хирург — она достаточно настоящая, убер-реальная. Просто… у неё будто бы есть этот глянец, твёрдый блеск, как у только что навощённой доски, как у полиэфирной смолы или чего-то такого.

Возьми полиэфирную смолу — жидкий пластик, — смешай её с правильным катализатором и ускорителем, и получишь твёрдую внешнюю оболочку, которая облекает пенопластовый сердечник современной доски для серфинга.