— Велит мне поторопиться, потому что моя мать умирает.

— И она умерла?

— Не тогда. Я… я…

— Что? Что такое, Джек?

— В тот раз я… я спас ее. Кажется. В голове все перепуталось.

— Спас от чего?

— От рака. От пневмонии. Возможно, от того и другого сразу.

— От пневмонии человека, может, и можно спасти, но только не от рака. Она умерла от него?

— Да, но не в тот раз. — Джек попытался выдавить смешок, прозвучавший неубедительно. — Эти сундуки нравились мне куда больше, когда они просто гудели.

— А мне, когда стояли в той дыре под землей.

— Твоя правда.

— Если эта штука пытается промыть мне мозги, сводя с ума воспоминаниями о том, как я обосралась по телеку на всю страну, то справляется она так себе. Я примирилась с этим давным-давно. Делах. Чувство стыда еще теплится, но помимо этого… — Мэри пожала плечами. — Это… ну, как-то раздражает. Сейчас жар беспокоит меня больше.

Джек согласился. Этот бубнящий голос (или голоса) походил на рычание собаки, которая на самом деле кусаться не собирается.

— Все может стать хуже. Намного хуже.

Она поучительно подняла палец вверх и произнесла:

— «Довлеет дневи злоба его». Евангелие от Матфея. — И улыбнулась, заметив его удивление. — Я ведь не всегда была уличной гадалкой, Джек. Выросла с матерью, которая вечно таскала с собой Библию и цитировала ее напропалую. У каждого из нас свое прошлое, сам понимаешь.

— Да. — Джек снова задумался о своей матери. Пустой отель. Холодный пустой отель. Это настоящее воспоминание? Кажется настоящим. Было ли там холодно до или после Серебряной Леди? Он не знал, и от одних только попыток вспомнить жар, казалось, становился лишь сильнее.

Он открыл ящик Мэри. Наружу вырвался плотный поток зловонного воздуха — запах разлагающегося трупа заставил их обоих отпрянуть, закрывая лица руками. Сундук внутри ящика больше не был сундуком. Это была серая масса, заставившая Джека вспомнить фильм, который они с Ричардом смотрели на выходных, до полуночи дожидаясь «Драку-у-улы» в «Ужасных историях» на канале KCOP. Уморительно глупая лента, даже для парочки десятилетних пацанов. Они тогда животы надорвали от хохота.

Сейчас же было не до смеха.

— Боже, какая мерзость, — почти застонала Мэри. — Что это такое?

— «Капля».

— Чего?

— Ничего. Забудь.

— Оно пульсирует.

— Оно шивое! — произнес Джек голосом Бориса Карлоффа… который звучал не очень похоже[40]. — Хазявин, оно шивое!

— Не смешно, Джек.

Он направился к задней части «Колдуна», оставив Мэри стоять и с брезгливым трепетом рассматривать то, что еще недавно выглядело твердым деревом, а теперь обратилось в нечто иное. Он открыл свой собственный ящик, что привело к такому же неприятному выбросу газов. Посмотрел на серую массу и вернулся к Мэри.

— Оставь крышку открытой, — велел он ей. — Палле не оставил щелей, так что эта хреновина скоро разнесет его, если не дать ей простора.

В своей голове он отчетливо услышал голос: «Джекки, быстрее, Слоут выключил отопление, и я умираю, большая Пэ повстречала большого мистера Эр, и они вместе тянут из меня жизнь. Те крохи жизни, что еще остались».

Его мать в холодном отеле. Нет, холодных отелей было два. Она была в одном. Он — Джекки — в другом. Двойники. Эхо. Ее отель, «Альгамбра» на крошечном клочке побережья в Нью-Гэмпшире… и еще один. Они с Ричардом преодолели бо́льшую часть пути к нему на поезде Моргана Слоута, который работал на аккумуляторах, но где это было? Что за отель? Все тонуло в тумане. Почему он не может вспомнить? Ничего удивительного, что часть страниц в книге Софи остались чистыми. Он помнил, ради чего проделал свой путь, но совершенно позабыл, как. И это было важно. Он не знал почему, но это было чертовски важно.

Голос из сундука звучал не слишком убедительно. На самом деле — вообще неубедительно. Он ни капли не походил на голос его матери, а напоминал скорее назойливую рекламу страховки, что приходится выслушивать в перерывах подкаста в жанре «тру-крайм». Джек подумал: «Эта штука всего лишь пытается привлечь мое внимание».

— А что, если оно выберется наружу? — Мэри говорила на удивление спокойно.

— Думаешь, сумеет?

— Мне это вовсе не кажется забавным, Джек, так чему ты улыбаешься?

А улыбался он тому самому давнему ночному кино на канале KCOP. Они с Ричардом смотрели его внизу, в игровой комнате Слоутов, устроившись в спальных мешках. Уморительными были даже титры: бодрые голоса пели о том, как капля прыгает, ползет, скользит и катится по полу.

— Старые воспоминания, — отмахнулся он. — Спиши это на лихорадку. Не думаю, что оно может выбраться, во всяком случае, пока.

— Если ты так хотел меня утешить, то вышло слабо. Снова твоя интуиция?

— Да. А у тебя как? Никаких озарений свыше?

— Всего одно.

— Поделишься?