Пичес недовольно заворчала и заскулила, но все же направилась к открытой двери.

Боуден посмотрел на меня.

— Гизмо ладит с другими собаками?

— Обожает их.

Боуден поставил его на пол и прикрепил колеса к шлейке. Гизмо помчался на крыльцо как раз в тот момент, когда Пичес возвращалась. Они начали кружить друг вокруг друга, виляя хвостами. Потом Пичес наклонила голову и ласково ткнулась мордой в Гизмо.

— Вот это да, — пробормотал Боуден.

От этого зрелища у меня заныло в груди.

— Она такая милая.

— Когда хочет. А еще она одна из самых упрямых собак на свете.

Я усмехнулась.

— Это хорошо. Тебе нужен кто-то, кто не всегда позволяет поступать по-твоему.

— Черт, теперь вы с моей собакой будете объединяться против меня.

Из меня вырвался смех, и это было чертовски приятно.

Лицо Боудена смягчилось, после чего он направился на кухню.

— Пепперони подойдет?

— Одно из моих любимых.

— Я знал, что ты мне нравишься.

Когда собаки наконец вошли, я закрыла дверь. Делать было нечего, поэтому я неловко стояла и осматривала жилище Боудена.

— Долго ты здесь пробудешь?

До этого момента я даже не думала задать такой вопрос. Но от мысли, что Боуден уедет, под грудиной кольнуло.

— Пока не решил. — Он положил замороженную пиццу на противень и поставил в еще не разогревшуюся духовку. — Но мне здесь нравится. Возможно, стоит поискать дом.

— В орегонской глуши?

Он пожал плечами.

— Нельзя недооценивать место, которое обращается прямо к душе.

— Эти горы бьют под дых.

— В лучшем смысле. Но дело не только в них. Здесь я чувствую покой, которого давно не испытывал. То же самое мои родители чувствуют в Биг-Суре.

Я устроилась на стуле у кухонного островка, продолжая следить за собаками. Они все еще кружили друг вокруг друга, обнюхиваясь.

— Они живут там? Не в Лос-Анджелесе?

Боуден кивнул.

— В детстве это был наш загородный дом. Мы проводили там почти каждое лето. Но после того, как мы с Илаем окончили школу, родители переехали туда насовсем.

— Илай — твой брат?

Его спина напряглась едва заметно. Я бы пропустила это, если бы не умела читать лица и тела. Они часто рассказывали куда больше, чем слова.

— Да. Мой брат.

— Вы не близки?

— Все...

— Сложно, — закончила я за него.

Я слишком хорошо знала, каково это — иметь болезненные раны, которые не хочется вытаскивать на свет. Но за последние часы я открылась Боудену сильнее, чем кому-либо за многие годы. И было больно, что он не готов ответить тем же. Желание закрыться снова было таким сильным, что зудело под кожей.

Через мгновение лицо Боудена оказалось прямо передо мной.

— Прости, я просто...

— Все нормально. Ты мне ничего не должен.

Боуден нахмурился.

— Мы не ладим. Раньше были близки, но потом он пошел по темной дорожке. Ему не нравилось, что все внимание доставалось мне. И что нас постоянно сравнивали.

Самая острая боль отступила.

— Это тяжело.

— Мягко говоря.

По тому, как напряглись мышцы Боудена, я поняла: сказанное — лишь верхушка айсберга. Это напряжение тянуло меня к себе. Я протянула руки и начала разминать его плечи.

Он опустил голову мне на плечо и вздохнул.

— Позволю тебе делать это вечно.

Я усмехнулась.

— У меня волшебные руки.

— С такими руками ты могла бы зарабатывать миллионы.

— Я использую их только для особенных людей. Они не продаются.

Боуден выпрямился, но оказался еще ближе. Наши лица разделяло всего несколько сантиметров. Губы — одно дыхание. Мне отчаянно хотелось податься вперед. Узнать, каково его касаться. Каков он на вкус.

Ладонь Боудена скользнула вверх по моей руке, к шее, а пальцы запутались в волосах. Он наклонился еще ближе.

Гизмо пронзительно тявкнул, заставив нас резко отпрянуть друг от друга.

Взгляд Боудена метнулся к собакам, и его рот приоткрылся.

— Он что, пытается оседлать Пичес?

Я проследила за его взглядом. Гизмо пытался удержаться на колесах и воспользоваться бедной Пичес.

— Гизмо, — укоризненно произнесла я. — Вы только что познакомились.

— А она, похоже, не возражает, — рассмеялся Боуден.

Пичес смотрела на Гизмо влюбленными глазами, пока тот не прекращал своих попыток.

Я соскользнула со стула и постаралась оттащить своего пса от собаки Боудена.

— Гизмо, это уже неловко. — Я подняла взгляд на Боудена, чувствуя, как вспыхивают щеки. — Похоже, он совершенно очарован.

Уголок его рта приподнялся.

— Не он один.

В животе все перевернулось. Я не поняла, говорил он о себе или о собаке. Но одно знала точно: Боуден Кавано был опаснее, чем казался.

И все же меня тянуло к нему, словно мотылька к огню.