Дамир помнил гнев и бессильную ярость, когда Ингрид увела Миру в Вечевую Кущу, а удерживавшие его древесные путы начали стягиваться все сильнее, до крови впиваясь в кожу, дробя суставы и пуская теплую кровь по предплечьям. Яромир и Рада отчаянно пытались помочь ему освободиться, исступленно рубили проклятые змеиные кольца, ломая ногти и пытаясь распутать узлы. Но корни разрастались только быстрее, с сухим щелканьем вытягивали новые усы и грубо отбрасывали защитников прочь.

А потом мир снаружи содрогнулся. За стенами избы раздался оглушительный грохот и истошные крики Двуликих. Яромир, не мешкая, схватил топор и вместе с Радой бросился наружу, в самое пекло боя.

Дамир остался один в опустевшей горнице, заполнявшейся фиолетовым дымом. Животный страх за Миру, заглушивший боль в вывернутых суставах, заставил его выгнуться дугой, извернуться и дотянуться кончиками пальцев до отцовского клинка на поясе. Влажные окровавленные пальцы соскальзывали с рукояти, плечо сводило мучительной судорогой, но он все же сумел перехватить оружие и наотмашь ударить по живым оковам.

Стоило лезвию соприкоснуться с путами Двуликой, как удерживавшие его на весу корни зашипели, обуглились и бессильно расползлись. Дамир всей тяжестью рухнул на пол. В тот же миг доски под ним с громким скрежетом проломились, и парень полетел вниз, в кромешную сырую тьму. Последнее, что он запомнил и успел почувствовать, – как чьи-то сильные, когтистые руки подхватили его из темноты и потащили прочь от рушившейся избы…

А затем пришла глухая, беспросветная тишина.

Пыльный, едкий жар погибающей долины сменился могильной прохладой влажной земли, запахом векового мха и гниющего торфа. Больше не было ни криков, ни грохота – только глубоко под землей мерно, размеренно пульсировала древняя сила, точно само сердце леса билось в такт его затихающему пульсу.

Бесконечная звенящая пустота длилась целую вечность, став своеобразной границей, бережно отсекающей кошмары прошлого от реальности. Дамир возвращался к яви мучительно долго, точно его сознание пробивалось вверх сквозь толщу застывающей смолы. Он восходил из беспамятства по крупицам, преодолевая сопротивление израненного тела.

Первыми вернулись звуки – шуршание сухого камыша и далекий плеск воды. Чуть позже проступила боль: каждое сочленение, каждый сустав ныли от тупой ломоты.

Когда веки наконец приоткрылись, серый полумрак не принес облегчения – перед глазами долго плыла мутная взвесь, прежде чем очертания окружающего пространства обрели четкость.

В легкие хлынул сырой, промозглый воздух, пропитанный испарениями торфа и болотного газа. Дамир лежал на жестком настиле из сухих стеблей камыша и шкур лесных зверей. Над головой высился купол полутемного шалаша, искусно сплетенного из гибких ивовых ветвей, скрепленных подсохшей глиной. Через узкие щели в дверном проеме пробивался блеклый зеленоватый свет.

Превозмогая слабость, Дамир приподнялся на локтях и заглянул в темнеющий зазор между прутьями. Снаружи простиралась зловещая, заросшая вереском трясина. Поверхность стоячей воды затянула радужная маслянистая пленка, над которой то и дело вздувались и с тихим шлепком лопались крупные пузыри ядовитого газа.

Из мутных глубин на Дамира уставились десятки светящихся глаз.

Первыми из-под плотной ряски бесшумно вынырнули бледные, заостренные лица мавок – изящных речных дев с длинными мокрыми волосами и оскаленными игловидными зубами.

Следом показались болотники – грузные, бесформенные твари, вылепленные из черного ила и слежавшегося торфа. На их плоских безносых мордах зияли широкие щели ноздрей, жадно ловившие воздух, а вместо пальцев тянулись узловатые, покрытые синеватой плесенью корни. Сквозь трещины в кожистой броне сочилась зловонная слизь, а на плечах паразитировали ядовитые грибы и пучки жухлой осоки.

Вся эта голодная нечисть жадно принюхивалась, улавливая запах живой плоти. Однако приближаться к островку с шалашом они не решались.

На главном рубеже суши, посреди чахлых берез, бесшумно перемещались громадные тени волколаков. Звери несли стражу, глухо рыча на каждую тварь, посмевшую выставить морду из зловонной жижи.

Циновка у входа зашуршала. В шалаш скользнула высокая, гибкая фигура.

Перед ним предстала та самая девушка из его кошмарных повторяющихся по кругу видений. В руках она несла глиняную чашу с дымящимся отваром, от которого тянуло хвоей и горькими кореньями. На ней красовались одежды из грубо выделанной кожи и темной шерсти, перехваченные тонкими кожаными ремешками. Лицо незнакомки, лишенное румянца, напоминало серый речной камень, а копна растрепанных медно-рыжих волос падала на узкие плечи.

Она посмотрела на Дамира своими жуткими глазами, и ее клыки слегка обнажились в подобии улыбки.

– Очнулся, – голос лесного стрига прозвучал как шорох сухой осоки на ветру. – Хозяин Леса беспокоился, что ты никогда не проснешься.

– Где я? – Дамир попытался сесть, но тело отозвалось такой резкой болью, что он глухо застонал, падая обратно на шкуры. Запястья, иссеченные глубокими рваными рубцами от древесных пут, горели неостывающим огнем. Раны покрывали примочки из холодного влажного мха.