Потому что все остальное уйдет. Наши воспоминания, впечатления, дорогие платья, квартиры, золото, бриллианты, шелк... И только то, что человек вкладывает в ребенка, остается и передается из поколения в поколение. Возможность дать кому-то любовь, доброту, нежность, поверить в кого-то настолько, чтобы он сам поверил в себя, позволить кому-то раскрыться рядом с тобой. А потом это будет жить еще в его детях и внуках — и так бесконечный круг. Вот он, настоящий смысл жизни.

Как жаль, что некоторые этого не понимают.

Не представляю, какие должны быть дела у герцога, чтобы бросить детей... Новорожденную малышку и мальчика, потерявшего мать всего пару месяцев назад. Да еще и оставить их с незнакомой девушкой, навязанной в роли новой жены.

Меня аж передернуло от этих мыслей.

Спать здесь ложились рано. Не дом, а настоящее режимное учреждение.

Но огромным облегчением стало то, что Розетта наконец ушла к себе. Да, она была рядом — в соседней комнате. Но хотя бы не в одной со мной.

— Наконец-то хоть голова не будет болеть от этого недовольства и постоянного ворчания, — сказала я хорьку.

Тот посмотрел на меня, но... ничего не ответил.

Я снова застыла, прислушиваясь. В доме стояла тишина. И от этого тревога росла.

Я подумывала сходить на проверку. Здесь было запрещено выходить из комнаты без разрешения, и все же... Может, я просто есть захотела? Сильно. Ночные перекусы запрещены, но не умирать же мне с голоду.

От мыслей меня оторвал щелчок.

Я дернулась, уставившись на дверь.

— Это еще что такое?

Я подошла к двери и дернула за ручку.

Да. Это точно не дом, а настоящая тюрьма. С удивлением я обнаружила, что дверь оказалась заперта.

Глава 13

Александра

Я не могла уснуть.

Внутри кипело возмущение, а сердце сжимала тревога. Я то и дело ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к тишине, которая стояла в этом огромном доме. И эта тишина... раздражала!

Как ужасно жить в таких условиях — где ты не человек, а предмет интерьера! Мебель какая-то! Одни запреты: не ходи туда, не делай это, не дыши без разрешения! Еще и закрыли в комнате, будто я не гостья, а опасная преступница.

Да что там! Здесь даже собственные дети живут как в тюрьме.

Я впервые пожалела, что написала письмо Илане. Потому что мне вдруг захотелось дополнить его тем, что ее — невесту, заперли в комнате! Ладно... Завтра я обязательно это исправлю! И напишу еще одно письмо.

Я снова сбросила одеяло, встала с кровати и принялась ходить по комнате. Я всегда много ходила, когда нервничала или думала.

Шаги казались слишком громкими в этой давящей тишине.

— Ты спать будешь? — раздался сонный голос хорька. Он лениво потянулся в своей корзинке, вытянув передние лапки. – Голова кружится от твоей ходьбы из стороны в сторону.

Я остановилась, посмотрела на зверька, и в голове мелькнула мысль.

— А ты можешь... выбраться и проверить, что там происходит? — спросила я. — Ну, разведать обстановку? Ты же маленький, незаметный...

Хорек потянулся еще раз, зевнул, обнажив острые зубки, и с явной неохотой приподнял голову.

— Не могу, — ответил он. — Это отнимет слишком много магического резерва. А ворчливая бабка уже дала понять, что новый резерв мне не светит. А мне, признаться, хотелось бы еще пожить...

— Пожить? — переспросила я, нахмурившись. — Что значит «пожить»? Ты что... умрешь?

Я всмотрелась в его черные глаза-бусинки.

— Когда закончится магический резерв, если меня не привяжут к магии хозяина или не пополнят его, — спокойно, будто речь шла о погоде, ответил хорек, — то да. Умру.

От этих слов внутри все сжалось.

— Но ведь... тебе пополнят его. Я уверена. Розетта просто ворчит, она вечно всем недовольна. Но ведь магию тебе выдает Илана.

Хорек снова зевнул, показывая, что разговор его порядком утомляет.

— Я не первый у Иланы, — сказал он. — Она не очень-то любит делиться магией с фамильярами. Мне достался солидный кусочек, потому что я ей необходим. Но как только перестану быть нужным — она, скорее всего, меня заменит. У нее фамильяры меняются как перчатки. Под самый модный цвет в сезоне. В этом она носит белый — значит, я. В следующем будет красный — будет кто-то другой.

От этих слов по спине пробежал холодок.

— Неужели Илана... такая жестокая? — прошептала я, чувствуя, как внутри все переворачивается.

В голове стоял образ влюбленной милой блондинки, которая так доверчиво смотрела на меня перед отъездом и просила помочь…

— Жестокость — понятие относительное, — услышала я в ответ. — В вашем мире люди покупают шубы, убивая животных, и считают это нормой. А наши модницы меняют фамильяров каждый сезон. Какая разница — до чужой жизни, если можно получить новую, более удобную, более красивую игрушку?

— Это неправильно, — сказала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Это просто... неправильно.

Хорек фыркнул — обиженно или насмешливо, я не поняла.

— Слишком много сил я трачу на обсуждение вашей философии, — пробормотал он. — Лучше посплю. Чем больше я сплю, тем дольше проживу.