— Мальчик мой, публика даже не знала, что у меня была третья дочь. Когда они с ней познакомились, под ее фотографией была написана твоя фамилия, а ниже — сплетни о тайной свадьбе закончившей карьеру балерины. Вся слава принадлежит лично ей, — они оба рассмеялись. — Вы с Петрой могли бы стать отличным прикрытием, но лишь усложнили мне жизнь, когда убили человека, который избавлялся от тел. Продержись вы немного дольше, и могли снова раствориться в безвестии, как вам того и хотелось.

— Это со всех сторон хорошая сделка, — сказал мистер Хант. — Ты ведь не хочешь, чтобы ей причинили боль, правда?

— Это не я делаю ей больно, — ответил я.

— Можешь поступать, как сочтешь нужным, — вздохнул Адриен, откидываясь на кресле. — Ты можешь отказаться от денег, ни в чем не признаваться и остаться здесь. Но сможешь ли ты жить, зная, что она страдает, а ты мог бы ее спасти?

Я сжал сумку в руках. Я чувствовал, как края пачек денег проступают сквозь ткань и придают ей нелепую форму.

Мистер Хант, ее отец… и ее было некому защитить. Она не была для них личностью, просто расходным материалом, как рабы из низших классов или лабораторные крысы. Они не остановятся до тех пор, пока не получат свое.

Держа это в уме, я вышел из участка с тремя сумками в руках.

Глава 3 6

Артистка

Ночью доки были совсем другими. Днем они были полны суровых мужчин, воплей дерущихся чаек и шумом волн, врезающихся в причал. Но к ночи все это исчезло.

Водная гладь блестела в свете луны, как темная бездна, разделенная в середине неземным сиянием. Единственным звуком было журчание волн, нашептывающих милые глупости бортам пришвартованных лодок.

Даже мастерская Аркадия казалась другой. Просто старым складом. Высокие металлические двери выглядели темными и пугающими, но были приоткрыты настолько, чтобы выпустить наружу теплые лучи неяркого света.

Статуи были сдвинуты к стенам помещения и напоминали чертополох, растущий по краям поля или густую живую изгородь перед бесконечным простором. Они были достойными стражами, охранявшими покой нашего убежища.

Это были глупые мысли, но после такого дня мне нужно было что-то волшебное, пусть и несерьезное. Может, эскапизм не всегда был хорошей идеей, но лишь так я могла контролировать мир вокруг, быть искренней без осуждения, желать без стыда. Контроль всегда был лишь страшной иллюзией.

Я вышла из череды статуй и задела ногой какой-то небольшой предмет. У ног скульптур стояли свечи разных размеров, которые горели, как софиты вдоль импровизированной сцены. Их пламя вздымалось, отбрасывая тени на публику, созданную из камня и глины.

В центре мастерской что-то лежало, небольшой сверток на сцене.

Я встала на колени, чтобы развернуть находку.

Это были мои старые пуанты, завернутые в тонкую, блестящую ткань, напоминающую паутину.

Раздался приглушенный звук граммофона, пробуждающегося к жизни, а потом зазвучала музыка.

Сжимая ткань в руке, я подняла взгляд на мутное окно в кабинете управляющего. Рядом с ним виднелся темный силуэт мужчины, чья трубка вспыхивала вишневым огоньком.

Балетоман?

Прислушавшись к взлетам и падениям мелодии, я поняла, что знаю ее. Это была прелюдия из Сильфиды.

Мое сердце вздрогнуло. Я могла лишь закрыть глаза и слушать. Я сняла туфли, юбку и блузку. Подняв нижние юбки, я надела пуанты и немного потопталась после того, как завязала ленты. Открытый корсет позволял рукам двигаться свободно, но поддерживал осанку. Проигрыватель замер. Я стояла в центре и ждала.

Прелюдия вновь зазвучала, и я прикрыла глаза, чтобы прочувствовать ее, вспомнить, как это было раньше. Сцена была местом, где я могла дышать, дать волю и разуму, и ногам. Я видела темную бесконечность, лишь тонкая линия софитов отделяла меня от незнакомых критиков, силуэтов стульев, которые исчезали в партере, и наконец, люстры, свисающей с потолка. Сцена, моя сцена. Пусть чтобы посмотреть на мое выступление и собиралась толпа, в какой-то момент я была одна во всех важных мне смыслах.

Обернув тканью плечи и руки, я отправилась навстречу неизведанному.

Выйдя на середину, я встала на пуанты и подняла руки, отпуская напряжение и заменяя его музыкой.

Оттолкнувшись ногой, я перелетела на другой конец сцены, медленно поднимая руки, будто они способны поднять меня в воздух. Я представляла себя легкой, как перышко. Развернувшись, я устремилась к противоположному краю, вытягивая, поднимая и опуская руки, будто тянулась к кому-то в темноте.

Ничто не могло сравниться с танцем. С тем, чтобы каким-то образом превратить музыку в движение, в язык, который большинство людей могли понять, не изучая заранее.

Когда я кружилась и вытягивалась, движения чувствовались так, словно я никогда не покидала балет. Они были знакомыми, как еда из детства, одеколон отца, глаза любимого после долгой разлуки.

Я вращалась на кончиках пальцев, держа позу, пока не подумала, что сейчас упаду. Но этого не произошло. Ладони легли мне на талию и удержали меня, позволяя моменту продлиться на секунду дольше, отложить конец.

Я не открывала глаз.

Его руки скользнули по моим ребрам, по внутренней стороне рук, и Аркадий снял с меня ткань, обернул вокруг глаз и завязал на затылке.