На эту комнату было утомительно смотреть. Даже когда в ней был порядок, она казалась слишком давящей. Хоть она и была полна творений ручной работы, от мебели все еще исходил тонкий запах льняного масла. Все книги были новыми. Ни одного сломанного корешка, ни одной потрепанной страницы, ни даже аромата старой бумаги.

Было легко притворяться богатыми, но вот изображать образованность оказалось сложнее.

— Я думал, ты расплачешься, — Аркадий налил себе виски с барного столика в углу.

— Уверена, это зрелище доставило бы тебе массу удовольствия, — бросила я.

— Полагаю, этого мы никогда не узнаем, верно? — он повернулся и сделал глоток алкоголя. Впрочем, его отвлек вкус, словно он усомнился в выборе напитка.

— У нас на это вся жизнь впереди, — я скрестила руки на груди, оставаясь возле двери.

— К счастью, время на нашей стороне, — он поставил бокал на край отцовского стола и качнул его пальцем, наблюдая, как свет газовых ламп играет на хрустале. — У нас есть вечность, чтобы влезть друг другу под кожу.

— Ты разве не остановился, когда у тебя в последний раз была возможность влезть под кожу мне, — слова вырвались так быстро, будто я их даже не произносила.

В ответ он улыбнулся, но совсем не приятно. Раздраженный, он забыл о бокале и быстро приблизился.

Я схватилась за дверную ручку.

Он снова захлопнул дверь, опять нависнув надо мной, и держал ее закрытой, как бы сильно я не тянула.

— Самоунижение у тебя в крови. Оно живет внутри тебя, прорастает в твое сердце, пока не начинает там радостно гнить, — его голос подрагивал у меня в ухе, лицо было так близко. Грудью он с силой прижимался к моей спине, а я все еще сжимала ручку двери так, что побелели костяшки. — Так происходит, если ты позволяешь.

— А ты позволишь?

Он не ответил.

— Ты позволишь ему прорасти во мне, Аркадий? Или позволишь чему-то другому его вытеснить? Заполнить брешь, прежде чем она закроется?

Тишина.

Было невыносимо не двигаться, терпеть пустоту в воздухе и эту неловкость. Мне хотелось снова начать говорить, молчать было труднее. Ему говорить было не нужно. Он хотел услышать, что скажет мое сердце, если сжать его как следует.

Меня испугало прикосновение к шее, когда он свободной рукой убрал с нее волосы. Его пальцы скользнули между моих лопаток под край платья сзади, проникли под кромку платья.

Я прикусила губу, не желая говорить ничего, и ждала, пока он что-то сделает. Хоть что-нибудь.

Я вжалась в дверь, но он прижался сильнее, будто ловя меня в клетку.

— И куда это ты собралась? — он провел ладонью по спине под платьем. — Нельзя же убегать в такой дорогой вещи.

— Может показаться, что ты собираешься его украсть.

— Мне платья ни к чему.

— Воры крадут не чтобы пользоваться самим, а ради ценности.

Он склонился губами к самому моему уху.

— Здесь есть то, что я готов украсть, и это совсем не платье.

Он осторожно надавил на заднюю часть моей шеи, пригвождая меня к двери, как попавшееся животное.

— Аркадий! — пискнула я.

— Тихо, — шикнул он и надавил мне на шею, скользя другой рукой вниз. — Ты же не хочешь, чтобы они тебя услышали, правда?

Слова застряли у меня в горле.

По другую сторону двери разговаривали гости, бокалы звенели почти так же громко, как смех. Сомнений не было, мать рыскала где-то поблизости, как ищейка. Отец, должно быть, где-то затерялся, желая находиться, где угодно, лишь бы подальше от жены.

Аркадий свел ткань возле застежки вместе, расстегивая небольшие крючки у меня на спине, его костяшки скользили по моей коже, прежде чем остановиться.

Я чувствовала тепло в основании шеи, его губы. Прозвучал дрожащий вздох, не знаю, мой или его.

Он коснулся меня жесткой ладонью, погладил по обнаженной коже. Слегка надавливая, провел кончиками пальцев, словно пытаясь запомнить каждую впадинку и изгиб. Таково это было — стать одной из его скульптур? Стать искусством. Быть объектом его одержимости.

— Этого ты хочешь, Петра? — его слова звучали тихо и искренне. — Роскоши быть желанной?

— Не просто желанной, — выдохнула я, оглядываясь на него через плечо.

Его взгляд столкнулся с моим, и он прижался ко мне.

— Позволишь?

Я отказывалась отвечать, потому что мы были слишком близко. Удушающе. Если бы я заговорила, наши губы столкнулись бы, а слова остались позади.

И я была права.

Мы коснулись друг друга губами, сначала робко, а потом с большей уверенностью, большим доверием, вложили в поцелуй весь воздух, что у нас был. Он поднимал мою юбку спереди, отчаянно зарываясь в нее, пока наконец не дотронулся до моей кожи, накрывая меня ладонью между бедер, и тепло его прикосновения заставило меня таять во всех смыслах.

Вскрикнув, я накрыла его руку своей, но не для того, чтобы ее убрать. Он прижался к моей заднице, удерживая меня на месте. Его пальцы скользнули дальше, надавливая на чувствительную плоть, пока не погрузились в мою возбужденную влажность.

Его губы на моих изогнулись в ухмылке, и он откинул смятую ткань мне на спину.