Она бросила ее мне в ладони. Дурацкий кусок бумаги. Просто кучка целлюлозы и чернил. Она должна быть столь же незначительной, как хлопья пепла, вылетающие из костра.

Так почему я чувствовала к ней презрение?

Заголовок гласил:

 

БЫВШУЮ МИСС ДЕ ВИЛЛЕР ЗАПОЛУЧИЛ МОЛОДОЙ И ПЕРСПЕКТИВНЫЙ ХУДОЖНИК ИЗ НЬЮ-ЙОРКА. ЭКСКЛЮЗИВНЫЕ ДЕТАЛИ — В НАШЕЙ СТАТЬЕ.

 

Это было лишь начало. Ниже была статья с моим портретом и подробным изображением белья, надетого мной на свадьбу.

В тексте обсуждались его ткань и крой, даже косточки в моем корсете. И все это сделано абсолютно без моего согласия.

Я могла лишь таращиться на мать, раскрыв рот. Я действительно потеряла дар речи и думала лишь о том, как воплотить множество злых мыслей в ее адрес.

— Ты думала, что я позволю тебе выйти замуж столь беспечно и не извлеку никакой выгоды? — рассмеялась она, окидывая меня взглядом сверху донизу. — Ты должна радоваться. Весь город узнает твое имя.

— Из-за одной статьи?

— Нет, моя дорогая отшельница, — она прошло мимо, сжав мое плечо, — но, если газета называет тебя скандально известной, люди в это верят, считая тебя новой знаменитостью. С чего писать ни о ком? Твое имя будет мелькать все чаще, и тебя запомнят. Сегодня ты — заголовок в газете. Завтра ты станешь легендой. На то, чтобы создать известный образ, нужно время. Ты больше не читаешь таблоиды? Самое время начать.

Я смяла газету в кулаке, стряхнула с плеча руку матери. Мне больше нечего было сказать ей. Ничего такого, что сочеталось бы с моими руками, сжимающими ее горло.

Глава 2 1

Художник

 

Все, что я мог сказать о дне — он был продуктивным. То, что я терял счет времени в мастерской чаще, чем где бы то ни было, не было тайной, но в этот раз я и представить себе не мог, что уже так поздно.

Наш дом в городе выглядел странно по сравнению с соседними. Из большинства из них сквозь шторы осторожно просачивался свет и доносились разговоры скрытых от глаз компаний, но в доме Петрониллы царила тьма. Лишь один робкий огонек горел на первом этаже, а все остальное здание казалось совершенно пустым, зловеще лишенным признаков жизни.

Когда я открыл входную дверь, меня встретило тихое пение граммофона. Классическая музыка, русский композитор. Она сидела в углу гостиной, подтянув колени к груди и что-то писала в дневнике. В этот момент она выглядела воистину нежной, уязвимой, без следов агрессивного существа, что иногда из нее вырывалось.

Она ни о чем не спросила, когда я вошел в дом. Это приносило облегчение, но вместе с тем и тревогу.

— Петронилла?

Ее взгляд слегка оторвался от бумаги и тут же вернулся обратно. Она даже не потрудилась поднять головы.

— Не будь такой, — я цокнул языком, снимая с плеч сумку и пальто, и кладя их на пустой стул у входа. — Что-то не так.

— А когда что-то было так?

— Какой пессимизм, — я встал, положив руки в карманы, перед сжавшейся девушкой.

Она продолжила писать, но все было на французском и не слишком помогало разобраться в причинах ее состояния.

— Я могу что-то сделать? — предложил я.

— Нет.

— Ты чего-то хочешь, иначе бы не дулась.

— Я хочу многих вещей.

— Назови одну.

Она захлопнула дневник.

— Я хочу не быть отвратительной.

— Отвратительной? Это ты про свое поведение в последнее время? — поддразнил я, но тут же заметил, как резко дернулись ее губы, и что свет мерцал на влажных дорожках на ее лице — слезах.

— А с чего еще моему мужу меня избегать до тех пор, пока он не оказывается вынужден со мной поговорить.

— Разве это так?

— Ты меня дразнишь. Постоянно. Подталкиваешь. Притворяешься заинтересованным, а потом оставляешь с протянутой рукой и не даешь ни крошки.

— О чем ты?

Она заговорила громче.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я!

— Клянусь, нет.

— Фрукты, прикосновения, внимание… — она сглотнула. — Ты даже не можешь пойти до конца!

— Я вижу, как тебе нравятся мои попытки.

— Чтоб тебе было известно, ты — омерзительный развратник! — она вскочила с места, но я перехватил ее запястья.

— Развратник?

— Отпусти.

— Откуда ты это взяла?

— Ниоткуда. Это все твоя вина! Ты невыносимо дразнишь меня!

— Петра, — я вгляделся в ее лицо в поисках признаков того, что она пьяна, но рядом не было ни вина, ни бокалов. Она опьянела от собственного страха, вызванного фантазиями. — Объясни мне, — я говорил спокойно, — почему ты считаешь, что ты мне отвратительна?

— Потому что ты не…

— Не что? Скажи.

— В нашу брачную ночь…

— Ты была пьяна.

— И когда мы были прямо здесь, на диване…

— Ты была едва в себе.

— Но фрукты…

— Петра! — крикнул я, слегка встряхивая ее у себя в руках. — Ты даже не могла сказать мне, чего хочешь. С чего мне было думать, что тебе хочется чего-то большего?