Раньше я бы смутилась от необычной просьбы, которую он включил в бронирование, но положение дел меня заинтересовало.

Когда я села, мне не пришлось выбирать напиток, потому что он заранее заказал для меня белый чай с апельсином.

Я взяла блокнот, лежавший прямо передо мной поверх высокой стопки. Его небольшой размер привлек мое внимание.

Внутри были зарисовки: крохотные карандашные наброски, технические рисунки, внезапно вклинившийся список покупок и несколько записей о давно ушедших в прошлое проблемах.

Следующая записная книжка, что попала мне в руки, была в тканевой обложке, и бумага внутри была толще. Внутри, полагаю, были исследования. Строение тела с кожей и без. Изображения рук в разных позициях, от простых до удивительных. Части тела менялись каждую пару страниц, а далее следовали грубые наброски силуэтов и поз — планы для больших скульптур и композиций. В углах некоторых страниц были пробы палитры, помогающие представить картину целиком.

Я переключилась с большей стопки на меньшую и взяла из нее блокнот, выглядящий новее, сделанный из сшитых плотных листов. Бумага по краям растрепалась, будто ее часто сминали пальцами.

Сначала шли анатомические зарисовки, тут и там заляпанные следами кофе, линии угольного карандаша все еще были достаточно свежими, чтобы расплываться от моих любопытных рук. Изображенные тела были зажатыми, словно больными.

По мере того, как я перелистывала страницы, нарисованные позы становились расслабленнее, и мне почудилось в них нечто знакомое. Я начала узнавать в них собственное лицо, осанку, одежду, которые срывали с него маску безразличия и угадывались почти бессознательно.

Потом стало ясно, что схожесть не случайна.

Целая страница была занята моими портретами за чтением в разных положениях. За столом, свернувшись в кресле, лежа в кровати. Многие из них слишком сильно были похожи на меня, даже теперешнюю.

Далее шли зарисовки моего лица. Больше всего мне понравилась та, на которой я, кажется, злилась, почти надувшись.

Я правда так морщу брови, когда сержусь?

Перевернув страницу, я увидела обнаженную натуру, занимающую сразу два листа.

Я прижала блокнот к груди, чувствуя, как вспыхнули щеки, когда официант принес закуски, разложенные на трехуровневой этажерке.

Благодарно кивнув, я подождала, пока он уйдет, прежде чем вернуть блокнот на место и рассмотреть зарисовку. Не было никаких сомнений в том, кому она принадлежала, мои родинки гордо красовались у нее на груди. И все же, я не узнавала себя в таком виде. Ничего особенно примечательного в нем не было. Пропорции моего тела были правильными и красиво поданными.

Представляя женщину, большинство мужчин желают перемен. Длинных ног, объемной груди, даже формы зубов и цвета волос. Когда мужчины хотят осуществления фантазий, они хотят кого-то другого.

Когда Аркадий рисовал меня по памяти, он так внимательно старался передать все именно мои черты. То, как я сильнее хмурю одну бровь, жилку, что проступает у меня на виске, когда я нервничаю, изгиб моей улыбки, небольшие ямочки у меня на бедрах, будто на виолончели.

В какой-то момент каждая из деталей внушала мне неуверенность. Но глядя на себя его глазами, я поняла, что у него не было идеализированных иллюзий на мой счет… он видел меня настоящую.

У меня сжалось горло. Я запрокинула голову назад, будто пытаясь сдержать слезы.

На рисунок на последней странице явно ушло больше времени, чем на все предыдущие в сумме. Это была полноценная картина, полностью заштрихованная карандашом. Тьма по краям отступала, показывая нежный образ в середине.

Лучи солнца из окна струились по телу, прогоняя тьму и обнажая светлый силуэт. Девушка лежала на кровати и мирно спала, склонив голову набок. Детали были такими четкими и полными эмоций, что я могла разглядеть свои светлые ресницы, мягкие пряди откинутых волос. Мои сложенные руки расслабленно лежали поверх простыней.

По моему лицу и волосам ползли мотыльки, развернув крылышки. Было нечто очень человеческое в том, чтобы увидеть насекомое и заметить в такой обыденности красоту.

Касаясь пальцами линий рисунка и царапин на бумаге, я подняла чашку. На ее дне была приклеена записка.

Я оторвала ее от фарфора и поднесла ближе к глазам.

Присоединишься ко мне на последнем спектакле?

А.

Все это время я считала его поглощенным собой материалистом. Возможно, благодаря этому он все это время втайне наблюдал за мной, или просто не чувствовал потребности говорить обо всем вслух. Я и не думала, что он мог искать способы показать мне свои чувства, вместо того чтобы сотрясать воздух пустыми словами.

Теперь он открылся мне, и я все поняла.

«Медный Глобус» был солнцем для всех танцоров с их восковыми крылышками, в котором покровители делали ставки на то, как высоко ты сможешь взлететь и насколько сильно потом врежешься в землю.