Ее руки были неловко уложены поверх груди, кожа была столь же бесцветной, как крылышки пудрового оттенка. Она выглядела иссушенной и безжизненной, глаза стали бесцветными, насколько я мог разглядеть под слоем мотыльков.

Насекомые были столь же неподвижны, как и она. Это могло бы быть незначительным, если бы она не была покрыта сотнями, нет, тысячами этих существ в разных стадиях жизни.

Ее взгляд был опущен вниз, словно ее разочаровывало такое состояние, огорчало то, что тело вынуждено последовать за душой. Ее лицо было юным, но осунувшимся, а в носу и щеке зияла дыра. Мотыльки почти добрались до ее глаза, но остановились прямо перед тем, как до него достать. К счастью, этого мне было не видно, потому что они скрывали эту рану от взгляда, неподвижные и нежные, как на картине.

В этот момент у меня не оставалось выбора, кроме как прикрыть нос и рот носовым платком. Я делал глубокие, успокаивающие вдохи и убеждал себя, что все будет хорошо, если я буду просто дышать.

Она была обнаженной, и оцепеневшие мотыльки падали с ее стоп, тут же пытаясь залезть обратно и вновь проваливаясь в щели между досок.

Засохшая кровь виднелась возле дыры в ее груди. Черные струйки паутиной расползались от раны. Ее кожа была невероятно бледной, хотя полость казалась наполненной. Это был особенный, серо-фиолетовый цвет, оттенявший ее сухие, спутанные волосы.

Возле нее поблескивало нечто, спрятанное в темноте узкой могилы. Я надавил рукой ей на живот, и из раны выплеснулась разбавленная рыжеватая жидкость. Содержимое моего желудка едва не последовало за ней.

Потом я разглядел рядом с телом бутылки с мышьяковым пестицидом. Все улики были сложены в одном месте.

Отползая назад, я врезался спиной в стену с такой силой, будто подобным образом мог убежать от зрелища передо мной. С каждым моим вдохом запах становился сильнее, гуще, и теперь я знал, откуда он взялся.

Скрестив руки, я подтянул колени к груди. Мне не хотелось в это верить, я желал, чтобы был хоть какой-то другой вариант, который можно было бы принять за реальность. Я словно стал свидетелем того, как наконец сломался кто-то спокойный. Безусловно, кто угодно мог быть способен на подобное. Большие радости, вспышки гнева, и вы наверняка могли бы представить себе, как ваш знакомый кого-то убивает, а может, даже вообразили бы способ, которым он это сделал бы, исходя из его личностных качеств.

Я видел, как люди причиняют вред детям, видел кошмарные несчастные случаи на фабриках. Видел пламя в глазах женщины, когда она узнала, что ей изменяет муж. Видел ярость, с которой мужчина бил усомнившуюся в нем женщину и полицейских, нападающих на тех, кто решился на них косо посмотреть.

Я убивал. Видел, как Петронилла пытается защитить себя. Видел, как мой дорогой друг Костя эксгумирует тело для вскрытия.

Но чего я не мог себе представить, так это что моя жена попытается бальзамировать тело прямо у нас дома.

Слой красноглазых мотыльков скрывал тело, прилипнув к коже и простыням, словно став последним барьером божественной чистоты. Они были подобны феям, что унесут ее в другие миры, поглотив все тело кусочек за кусочком, и миру нечего будет осквернить. Если мышьяк не доберется до них раньше.

Конец Лорелеи навсегда останется таким.

Петронилла… что же ты натворила?

Глава 3 9

Глава 39

Артистка

От того, как я стучала в дверь, у меня онемел кулак. Волосы прилипли к лицу, а одежда — к телу. Дождь был незначительным, но меня заставили ждать так долго, что я полностью промокла, стоя без пальто. Где-то в глубине дома горел свет, так что кто-то внутри точно был. Впрочем, прислуга не стала бы зажигать только одну лампу, а следовательно, они могли уже отправиться спать.

Я посмотрела на резную дверную ручку. Обхватила ее затекшей ладонью и сжала, прежде чем осторожно повернуть.

Дверь открылась.

Богатый дом, который раньше представлял собой ярко освещенную комбинацию золота и мрамора, сейчас представлял собой темный, пугающий пейзаж из обычной латуни и камня. Без зрителей не было никакого смысла ни в притворстве, ни даже в самом доме.

Пройдя сквозь главный вход, я заметила свет позади сводчатых дверей.

Бальный зал был больше, чем чья-то жизнь, или по крайней мере больше, чем могло быть нужно абсолютно любой семье. Высокие окна позволяли разглядеть почти столько же звезд, как если бы вы стояли на улице. Ночь окрасила все вокруг в призрачные оттенки синего и фиолетового.

Огонь горел в камине на его противоположном конце, а рядом кто-то подпитывал его, медля после каждого брошенного в пламя листа бумаги.

Стук дождевых капель об огромные стекла окон почти смешался с треском и шипением бумаг в огне. Двое противоположностей, кажется, пришедших к пониманию.

— С твоей стороны было храбро прийти, — голос матери звучал тяжело.