Я вгляделась в толпу. Моя мать начала всхлипывать, комиссар был едва в сознании, а отец выдержал мой взгляд с пугающим спокойствием, словно знал, что это его искупление за сделку с полюбившимся ему дьяволом, что он заключил на одном из перекрестков своей жизни.

— Они привили мне жажду убийств и… я полюбила вкус плоти против своей воли.

— Что они сделали? — подтолкнул он.

— Заставили меня есть вместе с собаками.

— И кого они тебе скармливали?

— Всех, кто, по их мнению, должен был исчезнуть, — ответила я. — Фелиция вышла замуж за политика, того, что выступал против мистера Ханта во время выборов на должность комиссара.

— Он был первым?

— Нет. Я потеряла им счет.

Пальцы Аркадия скользнули по моим запястьям, переплелись с моими.

— Тогда кто был первым?

Я уставилась на отца, сидящая рядом с ним жена была безутешна, словно не была виновата не меньше него.

— Моя мать. Они скормили мне собственную мать.

Я не могла унять дрожь, мои конечности похолодели от груза чувств.

— Они знали, что я была больна. Жуткое стечение обстоятельств, в котором одно событие вело к другому… я не могла ничего сделать, — сглотнула я. — Коронер отдавал мне мясо, остававшееся от жертв их экспериментов. Спустя время это стало происходить слишком часто. Я больше не могла этого делать. Не могла справиться, когда тел стало слишком много. Я слишком хорошо понимала, чем питаюсь и просто… не могла. Мне казалось, что это был самый этичный способ утолить мой голод, но… они все испортили. Они испортили меня. Они — причина моего состояния.

— Ты молодец, Петра, — похвалил Аркадий и склонился, чтобы прошептать мне в самое ухо: — Однажды ты спросила, что я за человек.

Я медленно кивнула, искоса глядя на него и по-прежнему держа его за руку.

— У тебя есть выбор. Если ты хочешь стать свободной от всего этого, от меня, ты можешь уйти. Выйти из здания и отправиться куда подальше, и я вместе с этими людьми навсегда исчезну. Тебе не нужно знать, что с ними будет. Ты больше никогда меня не увидишь.

Я сжала его ладонь и повернулась к нему, чувствуя, как слезы катятся все быстрее.

Он сжал мое лицо в руках с чем-то, похожим на благоговение.

— Я всегда хотел быть на твоей стороне, при любых обстоятельствах, — прошептал он прямо в мои губы, лишь слегка помедлив, не давая им соприкоснуться.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то, не важно, что, но его губы исчезли.

Когда он начал отстраняться, я сжала его запястья, не давая ладоням соскользнуть с моего лица…

— Постой, — мой голос звучал ясно. — Я хочу кое-что сказать.

Его взгляд столкнулся с моим, и Аркадий сделал шаг назад, оставив меня под софитами.

Я повернулась прямо к толпе, посмотрела в каждую пару печальных глаз. На секунду в них вспыхнула надежда. Должно быть, они мысленно снова и снова молились, что я что-нибудь сделаю. Попрошу Аркадия остановиться и все закончится. И они вернутся домой, к своим семьям. Съедят горячий ужин и улягутся спать в чистую постель. Что завтра они проснутся с легкостью, зная, что пережили еще один день под грузом своих грехов.

Но этого не будет.

— Мой дом полон мотыльков, — громко произнесла я, небольшое число слушателей смотрели на меня. По стеклянному блеску их глаз в приглушенном свете я поняла, что они готовы выслушать каждое слово. — Он кишит ими. Они повсюду. Эти паразиты прячутся среди абрикосов, забираются в углы мебели.

Я оглянулась на Аркадия — он наблюдал за мной. Я умудрилась слегка улыбнуться и сделать глубокий вдох, прежде чем повернулась обратно к толпе.

— Мои родители отправляли нас с сестрами ловить их. Та, кто находила больше всех, получала банку вымоченных в вине персиков. Хотя я думаю, нам бы в любом случае их давали, потому что так мы трое, еще малышки, крепко засыпали к семи вечера.

Это вызвало несколько нервных подергиваний, а моя мать замерла, прекратив свой бабский спектакль.

— Мать говорила нам, что они — самые мерзкие из насекомых. Что они пожирают все. Не только ее лучшие шелка или листву после урожая. Нет, они поедали и фрукты, как свежие, так и гнилые. Они бы сгрызли утеплитель в доме, зерно в кладовой и вывешенное сушиться мясо, — рассказывала я.

Я подошла к самому краю сцены и встала между двух ламп, едва касаясь их юбкой.

— Ты всегда была близорукой, — сказал отец. Мать рядом с ним напряглась, но не сводила с меня глаз. Как упорно она оправдывала его действия до самого конца.

— Я принимала порядки этой семьи куда дольше, чем стоило бы, — с нажимом проговорила я. — Если ваши действия правильны и справедливы, почему бы всем о них не рассказать?

— Существует причина, по которой лишь малое число людей способно изменить мир, — отец откинулся назад в кресле и поморщился от того, как веревки впились в тело. — Не все понимают, что такое необходимое зло и готовы видеть лишь награду, что приходит следом.

— Ты нашел для себя предлог, — было так приятно говорить это, отчитывать его.