Я вижу Мейбл, лежащую в переулке на большом куске картона: купленное ею раньше пальто укрывает её, как одеяло. Её дыхание вырывается густыми клубами пара в ледяной воздух. Старуха дрожит, кашляет, и в её глазах я вижу человека, который встретит Рождество в столовой для бедных. Если повезёт. Если доживёт. Если там будет место и еда.

Я вижу брошенных животных, которых никто не хочет, — они выглядывают из-за кустов, прячутся в мусорных контейнерах, воют из переулков и теней, куда никто не заходит, никто не смотрит. И те, что в приютах, — ждут хозяев, которые никогда не придут, не подозревая, что люди, ежедневно приходящие кормить их в клетках, так добрые к ним, — однажды вскоре придут их убить. Я вижу красивых, невинных и беззащитных животных, забиваемых ради еды, ради медицинских экспериментов, ради спорта, — кровь течёт рекой по печальным, одухотворённым мордам, которые не могут понять, как и почему всё это происходит.

Я рыдаю, как ребёнок, и не могу остановиться.

Я слышу, как мужчина и женщина по обе стороны от меня тяжело дышат в темноте, мастурбируя на расправу и тоску, — и понимаю тогда, что их хозяин не ушёл. На самом деле он ближе, чем когда-либо. Здесь, с нами, в темноте. Это его владения. Здесь. Сейчас. Настоящее. В этом и есть борьба, схватка, нечестная игра, в которой никто из нас не может по-настоящему победить. Не без ран и шрамов, что они оставляют. Не без боли — его главной радости.

Волоски на затылке встают дыбом. Он уже не на сцене — он позади меня. Я чувствую его дыхание — горячее и зловонное, — а кончик его гнилого языка трепещет по моей коже. Мой рассудок раскалывается. Я ничем не лучше Дженны. Я заслужил это. Не та версия Ада и Дьявола из детских страшилок с огнём и серой, но настоящее зло. Настоящая боль.

Ощущение такое, словно огонь впрыснули прямо в вены.

Я хочу спасти мир, но не могу. Мир не позволяет. Он не позволяет никому из нас. Мы даже себя спасти не в состоянии.

Я вижу Дженну — она стоит на холоде на ступенях заброшенного дома. Выглядит жёстко, болезненно, измотанно — ничего общего с живой женщиной, которую я знаю. За ней — мужчина, но он скрыт тенью, и лица не разглядеть.

А потом я там тоже — поднимаюсь по ступеням и тянусь к ней…

Меня вывернуло, и я сплюнул кровь на бордюр. Кровь из носа затекала в горло и душила меня. Я с трудом выбрался из канавы на четвереньки — голова раскалывалась, всё тело ныло. Рукавом пальто я вытер нос и рот как мог, затем огляделся. Улица была пуста и темна.

В конце концов я кое-как поднялся на ноги и, пошатываясь, добрёл до угла следующего здания. Боковой переулочек никуда не делся, и в его конце стоял странный маленький театр с прожектором, направленным на красную вывеску с белыми буквами. Озноб — и вовсе не от погоды — пробежал по спине.

Я повернулся и пошёл к единственному работающему фонарю вдали.

Как только я до него добрался, откуда-то из-за угла вылетела машина и со скрипом затормозила в нескольких шагах от меня. Это было клетчатое такси, а за рулём сидел Кэп Пэйенс и скалил свои огромные вставные зубы.

Я злобно рванул заднюю дверцу и просунул голову внутрь. — Вы чуть не задавили меня там!

— Эй, Чарли! — прогавкал он, жуя тот же окурок сигары, что и в баре.

— Не надо «Эй, Чарли» — вы могли меня убить! Я видел ваше такси!

— Вы видели такси. Я же говорил вам, не стоит ходить пешком в такую ночь — правда ведь? Вам нужно убираться с улиц, они небезопасны. Садитесь, шеф, отвезу куда нужно.

Я оглянулся на тёмную улицу, с которой пришёл. Странные нечеловеческие шёпоты оседлали ветер, коснулись меня — и спиралями развеялись в ночи, как клубы дыма.

— Садитесь, — сказал Кэп. — Залезайте.

Я сел.

— 6 —

Внутри такси пахло сигарным дымом и резким дезинфицирующим средством; в отличие от большинства такси, здесь не было ни перегородки, ни стекла между передним и задним сиденьями. С зеркала заднего вида на цепочке свисал серебряный металлический значок в форме пирамиды — он покачивался и ловил лунный свет. Вопреки всем ожиданиям, такси было безупречно чистым, будто тщательно убранным всего несколько минут назад. У меня мелькнул образ Кэпа с ведром и тряпками — смеётся и исступлённо скребёт сиденья, а такси залито широкими кровавыми полосами и засорено внутренностями и кусками человеческой плоти. Пока Кэп мчался по улицам и вырулил на Масс-авеню, я отогнал это видение и покрепче держался. Несмотря на сумасшедшую скорость, я немного успокоился. Хотя бы Бостон снова выглядел как Бостон, и я по крайней мере понимал, где нахожусь. Но я не мог избавиться от воспоминания о тех чрезвычайных и ужасающих вещах, которые пережил, и не мог не бояться того, что ещё предстоит. Глядя в окно на мелькающий город, я всё ещё чувствовал себя не в себе, застрявшим в какой-то параллельной реальности, где даже знакомое — не совсем такое, каким должно быть, и ничто не имеет смысла. Мне было холодно, страшно, больно и устал. И этого было более чем достаточно.

— Что происходит? — спросил я устало. — Что со мной происходит?

Кэп поймал меня в зеркале заднего вида. — Везу тебя туда, куда нужно.