Уже через несколько секунд мы неслись по улицам Кембриджа, держа курс обратно на Бостон. Я изо всех сил пытался справиться с телом, но желудок всё время подкатывал, а тошнота была такой сильной, что я был уверен: сейчас снова вырвет. — Я хочу домой. Отвези меня домой.

— Вот туда и едем. Не беспокойся.

— Который час?

— Поздно.

— Я давно не был дома, да?

— Давно, парень. Давно.

Несколько минут мы ехали в тишине. Потом машина начала сбавлять скорость, и я решил, что мы добрались до таунхауса. Но когда я сфокусировался и посмотрел в окно — мы оказались в незнакомом мне районе. Такси медленно ехало по тёмной улице и наконец остановилось перед участком, заваленным мусором и обломками снесённого здания, которое когда-то здесь стояло. Рядом — обветшалый жилой дом, производивший впечатление заброшенного. Я узнал его по своим видениям в Théâtre du Présent .

— Что мы здесь делаем? — Несмотря на холод, я внезапно весь покрылся потом. — Я хочу, чтобы ты отвёз меня домой.

Кэп посмотрел на меня в зеркало заднего вида. — Это и есть дом, парень. Росс-авеню, двадцать восемь. Второй этаж. Квартира Семь.

— Нет, я хочу к себе домой, в наш таунхаус.

— Там уже давно живут другие люди. Много лет.

Я посмотрел на него беспомощно. — Я не понимаю.

— Знаю, что не понимаешь, — произнёс Кэп, и его обветренное лицо смягчилось состраданием. — Но поймёшь. Пора платить лодочнику, парень.

Я открыл бумажник. Он был пуст.

— Помни, что говорится в книге. — Он кивнул на здание. — Иди. Назад дороги нет. Не в этот раз.

Я вышел из такси. Едва я закрыл дверцу, Кэп сорвался с места — шины взвизгнули, и он скрылся за углом, оставив меня одного на тёмной и пустынной улице.

Многоквартирный дом высился передо мной, как прогнивший храм древним и забытым богам — серый и рассыпающийся, покрытый граффити, потрескавшийся, изношенный, тёмный и угрожающий, словно глубокие тени вокруг него.

На стене снесённого дома напротив серия афиш, рекламирующих гастроли французской труппы с классическим балетом «Лебединое озеро», привлекла моё внимание. Хотя разорванные и потрёпанные стихиями, нарисованные глаза балерины, смотревшей на меня из ночи, были пугающе знакомы.

Двигаясь сквозь кусающий холод, я пересёк небольшой участок двора, ведущего к входным ступеням. Засоренная мусором и обломками земля была неровной и труднопроходимой. Вся улица выглядела так, будто её бомбили и бросили на произвол судьбы много лет назад. Даже поднимаясь по ступеням и распахивая грязную, изношенную, покрытую граффити парадную дверь, я с трудом верил, что здесь кто-то живёт.

Я вошёл в вестибюль и увидел ряд почтовых ящиков, старый лифт и длинный коридор, ведущий к лестнице. По полу был разбросан мусор, стены — исцарапанные и потрескавшиеся, давно брошенные без ухода. Коридор пах так, словно что-то заползло под облупившийся плиточный пол и сдохло там, гния и наполняя воздух едким зловонием. Лифт выглядел настолько старым и заброшенным, что я сомневался, работает ли он вообще, — но коридор к лестнице был ещё менее приветлив.

Тени шевельнулись в дальнем конце коридора, и, кажется, я услышал чьи-то шаги где-то там. Я сунул руку в карман пальто, сжал рукоятку револьвера и прислушался.

Я был здесь не один. Кто-то спускался по лестнице. Медленно.

Я отступил на несколько шагов, не отрывая взгляда от коридора.

Фигура показалась в тени лестницы и вступила в дальний конец коридора — шаркающей походкой на костылях.

Хрупкая, худая, немного сгорбленная, в тяжёлом пальто и ортопедических чёрных туфлях, очень старая женщина семенила мне навстречу. Девяносто лет — если не больше, — и ей совершенно нечего делать в одиночестве в таком квартале в столь поздний час.

— Мадам? — спросил я.

Она, кажется, не слышала меня и продолжала шаркать. Её бледная кожа была густо изборождена морщинами, а белые как мел волосы были зачёсаны назад строгим пробором. Но больше всего поражал её макияж. Огромное количество чёрного грима вокруг глаз для женщины таких лет — и губы, накрашенные ярко-красной помадой с почти кричащей яркостью. На одном запястье висела чёрная кожаная сумочка; другая рука легонько касалась стены, помогая удерживать равновесие. Примерно на полпути между нами она остановилась и наклонила голову вперёд, словно что-то на полу привлекло её внимание.

Очень медленно она подняла на меня водянистые глаза и посмотрела. Её губы скривились в демоническую улыбку. Убрав руку от стены, она вытянула её перед собой и раскрыла ладонь, чтобы я мог видеть.

Чёрная татуировка косы покрывала всю её ладонь.

Пока я смотрел на неё — не в силах оторвать взгляд, — она начала кровоточить.