Где-то вдали зазвонили церковные колокола — одновременно завораживающие и тревожные в иначе тихой ночи. Они пробили десять и умолкли. Я посмотрел на часы. Десять вечера. Как это возможно? Было чуть раньше восьми, когда я добрался до квартиры Алана. Неужели я пробыл там так долго? Сколько я иду с тех пор, как ушёл? Я сделал глубокую затяжку, обнял себя руками и вышел обратно на тротуар.

— Где я, чёрт возьми? — спросил я у ночи.

Будто в ответ, ветер свистнул, и длинные тени, протянувшиеся за ближайшим переулком, шевельнулись в скудном свете. Я посмотрел на силуэт города, но высокие дуплексы, выстроившиеся по обеим сторонам улицы, закрывали всё.

Только тут я понял, как темно вокруг. В почти двух кварталах от меня работал уличный фонарь, но все остальные между мной и им не горели, и все здания тоже стояли тёмными. Что-то в окружавших меня зданиях было странным. Слишком тёмными, слишком тихими. По обеим сторонам улицы не было припаркованных машин, ни велосипедов, прикованных к столбам, ни каких-либо признаков того, что здесь вообще кто-то живёт.

Твёрдо решив выбраться из этого места как можно скорее, я направился к далёкому фонарю. Я не успел далеко уйти, как что-то краем глаза отвлекло меня. Я обернулся и посмотрел в переулок справа. Нет, это был не переулок, а тупиковый небольшой переулочек с брусчаткой — такой узкий, что пройти по нему можно было только пешком. В его дальнем конце сквозь темноту пробивался скромный прожектор. Направленный на приземистое, ветхое здание и нацеленный на главный вход, он освещал потрёпанную красную вывеску с белыми буквами: Théâtre du Présent .

Хотя я не мог понять почему, что-то в этом здании пробудило глубинный первобытный страх, и я инстинктивно шагнул назад — с бордюра на мостовую. И всё же, несмотря на беспокойство, в прожекторе и зловещей красной вывеске было что-то гипнотизирующее. Я не мог отвести взгляд.

Пока тот странный оглушительный звук, который я слышал раньше той же ночью, не вернулся с новой силой. Скрежет металла о металл и вой ржавых колёс, тянущихся по натянутым, перегруженным тросам, разорвал тишину сверху — всё так же, словно древний лифт опускается прямо из-под небес.

Закрыв уши ладонями, я посмотрел вверх и попятился дальше на дорогу. Надо мной не было ничего, кроме бесконечного ночного купола, и как прежде звук исчез так же стремительно, как появился, — оставив меня сонным и растерянным.

Не успел я собраться с мыслями, как другой звук возник без предупреждения. Рёв автомобильного двигателя и ослепительный свет, на миг лишивший меня зрения. Я опустил руки и крутанулся в его сторону, но было уже поздно.

Фары. Прямо на меня.

Я прыгнул на тротуар в фонтане искр от сигареты — и не понял, то ли ударился об асфальт, то ли удар, который я почувствовал, был потому, что машина меня задела. Всё, что я знал наверняка: я с силой во что-то врезался, и дыхание вышибло из меня.

Катясь по земле, я видел, как ночной мир вертится, кренится и мелькает расплывчатыми вспышками. Когда я наконец остановился, боль навалилась со всей силой. Казалось, меня обработали бейсбольной битой. Пытаясь понять, где я и что произошло, я попробовал поднять голову — и почти не смог. Я лежал на животе, лицом вниз в сточной канаве. Мостовая была ледяной, во рту стоял металлический привкус, который я узнал как кровь. Ещё она капала из носа, образуя на бордюре маленькую багровую лужицу.

На самой границе бокового зрения — прежде чем темнота сомкнулась и забрала меня — мне показалось, что мимо промчалось старое клетчатое такси.

Кто-то берёт меня за плечи, тянет и поднимает на ноги. Голова падает вперёд. Я не поднимаю её, боясь увидеть, кто или что оказалось рядом со мной в темноте.

Я слышу, как кто-то шепчет — женщина, — но не понимаю ни слова. Она говорит на языке, чужом для меня: по-французски, она говорит по-французски. Дженна говорит по-французски свободно, я знаю лишь несколько слов.

— Nous devons nous dépêcher. Il attend , — говорит женщина, теперь уже громче.

Пока я валюсь на неё, я вижу под ногами брусчатку. Она ведёт меня вниз по переулку — к театру. Я поднимаю голову, и хотя ещё немного не в себе и мир слегка расплывается, я заставляю себя смотреть на неё. Она молода — не больше, может быть, тридцати, — одета в чёрный купальник и чёрные балетные тапочки, которые на фоне ночи делают её почти невидимой. Тонкая, с тёмными волосами, убранными наверх и закреплёнными декоративными шпильками, она призрачна и поразительно бледна.

— Nous devons nous dépêcher , — повторяет она, — Il attend.

Присмотревшись, я понимаю: её лицо покрыто театральным гримом — белый клоунский грунт, губы кроваво-красные, а вокруг глаз — огромные крылья чёрной подводки. Она торопит меня к входу в театр и стучит в исцарапанную дверь. Я смотрю на вывеску.

Théâtre du Présent.