Один в комнате, я окунулся во все свои старые воспоминания об этом месте. Мы с Дженной провели здесь бесчисленные часы, а Алан с Гэри в своё время устраивали здесь эпические вечеринки. Долгие годы у нас были кинопросмотры: мы собирались все вместе, ужинали с выпивкой, а потом устраивались с огромной миской попкорна на всех и смотрели классику. В другие вечера играли в карты или настольные игры или шли в один из местных театров — в кино или на спектакль. Но больше всего мне нравились вечера дома. Алан и Гэри были старше нас всего на несколько лет, но мы все были тогда такими молодыми, только-только начинавшими нащупывать свой путь. Я заметил на стене обрамлённую репродукцию обложки первого опубликованного романа Алана и вспомнил, как его приняли к публикации. Алан был так счастлив, и Гэри так им гордился. Мы все вместе отмечали это за ужином. Я предполагал, что Алан по-прежнему пишет на полную ставку, но с теплом вспоминал времена, когда он работал на обычной работе и писал урывками — нередко неистово барабаня по своей старой пишущей машинке далеко за полночь. За прошедшие годы Алан продал несколько романов и, хотя в список бестселлеров никогда не попадал, вполне прилично зарабатывал. При этом продолжал жить в этом квартале, хотя явно уже давно мог себе позволить другое. Дженна как-то раз спросила его, почему, и он сказал, что это его дом — его и Гэри дом — и он не видит причин его бросать только потому, что может. «Это помогает мне помнить, — сказал он. — И мне это нужно — помнить.» Тогда я не понял, но теперь знал точно, что он имел в виду.

В квартире было хорошо и тепло. Озноб почти прошёл, и руки уже не были такими красными и ноющими. Немного придя в себя, я встал и подошёл к книжному шкафу у дальней стены. На средней полке в центре, среди других фотографий, стоял снимок Алана и Гэри — а рядом и фото нас с Дженной. Я взял фотографию старых друзей. Снятые на вечеринке у нас в квартире напротив, они смеялись, танцевали щека к щеке и кривлялись перед камерой. Такие молодые, такие неуязвимые. Мы все. Я почувствовал, что улыбаюсь. Я не только помнил день, когда был сделан этот снимок, — именно я его и сделал. Глядя в глаза Гэри, я пытался вспомнить его голос, вспомнить его точно таким, каким он был на фотографии — острым на язык, умным и добрым, — а не таким, каким он стал, когда тяжело заболел.

— Что ты делаешь?

Я обернулся. Алан стоял у дивана с двумя кружками горячего шоколада. — Вспоминаю, — сказал я.

— Это моя любимая наша фотография.

— Я скучаю по тем временам. Я скучаю по вам обоим.

— Я тоже.

— Мне жаль, что мы потеряли связь. — Я вернул фотографию на полку. — Правда.

— Не надо. Это ничья не вина.

— Мне кажется, мы бросили тебя, когда ты больше всего нуждался в нас.

— Я сам попросил об этом. Помнишь?

Я подошёл к дивану. Он протянул мне кружку, и на этот раз мы сели рядом. Я отпил глоток и обнял разливавшееся по телу тепло. — Спрошу ещё раз. Как ты?

— Всё так же: минута за минутой, час за часом, день за днём. — Он выпил немного какао. — Как видишь, я всё ещё убираюсь. Много.

— Ты ещё пишешь? — спросил я.

Он скрестил ноги и уставился в пол. — Меня всегда поражало, как люди считают нужным задавать писателям этот вопрос. Они спрашивают сантехников, всё ли ещё они прокладывают трубы? Учителей — всё ли ещё они учат? Или продавцов — всё ли ещё они продают? Кто-нибудь когда-нибудь спрашивал вас, всё ли ещё вы работаете бухгалтером? Писательство — это ведь то, чем я занимаюсь. Моя профессия, и давно. И всё равно люди постоянно задают мне этот вопрос — будто спрашивают, не бросил ли я хобби вроде игры в теннис по выходным. Один раз мне так хочется ответить: «Да, всё ещё пишу — а вы всё ещё делаете своё дело?» Но обычно я просто улыбаюсь, киваю и думаю, что им не помешало бы найти себе какую-нибудь блестящую игрушку.

— Ты прав, это идиотский вопрос. Конечно, ты всё ещё пишешь, я—

— Нет, я— Господи— прости, это было грубо. — Он поморщился от раскаяния и быстро похлопал меня по руке. — Ты не заслужил этого. Жизнь отшельника имеет свои преимущества, но поддержание светских навыков явно к ним не относится. Я невыносимая стерва. Прости меня.

— Прощено, — сказал я, изображая лёгкость, хотя внутри ещё заливался краской.

Алан поставил кружку на стол и откинулся назад, пока тишина, казалось, не повисла в комнате навсегда. — Вы думали о профессиональной помощи? — наконец спросил он.

— Она встречается с двумя разными мужчинами, и ещё ходит в какое-то странное здание, и… — Голос куда-то пропал, и я никак не мог его найти.

— Ты знаешь, кто эти мужчины?

— У меня есть имена и адреса, и больше ничего.

— Она готова с тобой об этом говорить?

— Той ночью, когда я её поймал, она продолжала лгать и пыталась уговорить меня остаться. С тех пор — ни слова. Я давно не появлялся на работе, так что, скорее всего, работы у меня больше нет. Я живу по мотелям и ночлежкам, как какой-то вампир — сплю днём и брожу по городу ночью. Я ушёл от неё и не оглядываюсь.

После нескольких глотков горячего шоколада Алан произнёс: — Хочешь совета?

Я кивнул.

— Оглядывайся. Оглядывайся так долго и так пристально, как только можешь, как бы страшно это ни было. — Его глаза увлажнились. — Кафка однажды сказал: «Мой страх — моя суть и, вероятно, лучшее, что во мне есть.» И я думаю, он был прав. Это и есть лучшее в нас — если только мы умеем его принять. Не проводи остаток жизни во сне, Чарли, утопая в кошмарах сожаления. Если в этой богом забытой жизни нам встречается один-единственный человек, один особенный, кто заставляет нас смеяться, кто заставляет нас чувствовать себя живыми, любимыми и целыми — он стоит всего, через что нам приходится пройти, плохого и хорошего. Он того стоит для нас, и мы того стоим для него. Я бы отдал всё что угодно… всё что угодно… даже за пять минут с Гэри. Ты сейчас глубоко ранен — и это правильно. Дженна поступила плохо, но ей тоже больно. А ты — разве ты был совершенен? Разве ты сам не принимал неверных решений? Найди её, доберись до сути того, что её преследует, и сделай всё что нужно, чтобы это исправить — чтобы помочь ей это исправить, — пока не стало слишком поздно.