Дженна стоит рядом со мной на коленях. Я обвиваю её плечо рукой, прижимаю к своей ноге, приставляю револьвер к её виску и нажимаю на курок. Выстрел оглушителен, и пуля пробивает её череп без труда, разбрызгивая кровь, кости и мозговое вещество по стене — как полотно Джексона Поллока. Я чувствую тепло её крови, бьющей из рваной выходной раны в виске, — она стекает у меня между пальцами и на руку. Её тело обмякает, голова падает назад, стеклянные глаза смотрят на меня с выражением неверия в том, что я и вправду это сделал. В углу тёмной комнаты Кёртис Гвинн лежит на цементном полу и корчится в агонии — кости переломаны, лицо разбито, тело изрешечено пулями и ранами, медленно убивающими его, — окровавленная груда мочи, дерьма и слёз.

Я понимаю тогда, что мы с Дженной обнажены. Я отпускаю её. Она падает на пол — безжизненная и вялая, и кровь из смертельной раны в голове всё льётся, образуя вокруг неё багряный нимб. Я провожу окровавленными руками по всему телу — размазываю её кровь по своей голой плоти, купаюсь в ней, и, понимая, что ярость моя ещё не насытилась, я сжимаю револьвер и вталкиваю его в неё. Убить её недостаточно. Мне нужно уничтожить в ней всё — так же, как она стёрла меня. И всё же, даже делая это, я понимаю: чудовище — не я, а Некто Другой, чужеродная сущность, проникшая в моё тело и разум, в мою душу… в мои сны…

И всё же я обнимаю ярость, прижимаю её к себе и совокупляюсь с ней, как с любовницей, пока она захватывает меня, разрывая на куски — совсем как боль потери, разлуки и уничтожения всего, что мне было дорого, разорвала меня в кровавом пиру зла и ужаса.

Я ненавижу тебя за то, что ты сделала. Я ненавижу себя за то, что сделал. Я ненавижу тебя и люблю, и не могу остановить ни то ни другое.

Комната погружается в темноту.

Старуха смотрела на меня из мрака, её глаза пронизывали, гипнотизировали против моей воли, а её артритически скрюченная рука тянулась сквозь ночь, чтобы показать мне свою ладонь — эту отвратительную татуировку и кровь, скапливавшуюся там…

Я мечусь взад и вперёд по узкой маленькой клетке-комнате. Клетка. Один. Но вокруг меня — непрекращающийся гул чудовища, которое держит меня в плену. Я слышу его уже много лет и буду слышать до конца своей жизни. Днём и ночью, оно почти не умолкает. Когда умолкает — значит, боль близко. Тишины никогда не хочется слышать в этом страшном месте. Тишина означает, что кто-то вот-вот умрёт. Я умру здесь, в этой маленькой клетке. Буду гнить в чреве этого чудовища, пока меня не станет. Демонизированный, ненавидимый и наконец — забытый. Я стар и надломлен — и физически, и душевно. Тело слабое и ноющее от многолетнего физического и сексуального насилия, а рассудок давно в клочьях. Я жалкий и жалкий старик, затолканный в сундук, который никогда не откроют. И это именно то место, которого я заслуживаю. Я заработал своё место в жизни, хотя уже давно мёртв — и давно им был. Собственно, я уже не помню, каково это — жить. Всё это скорее похоже на что-то из фильма, который я смотрел, или на что-то, о чём читал. Это ни в коей мере не реально. Я больше даже не испытываю сожаления. Я вообще ничего не чувствую. И уже никогда не почувствую…

Я сижу на краю знакомой кровати. Дженна рядом. Мы крепко держимся друг за друга, и слёзы бегут по нашим лицам. Её рана в голове сделала её жуткой и пугающей — разбитый череп и изуродованный мозг обнажены, красивое лицо испещрено кровью и скорбью, волосы прилипли, а миниатюрное тело пропитано кровью и выделениями. Я смотрю в то, что осталось от её глаз, и знаю всё, что нужно знать, вижу всё, что нужно видеть, и понимаю всё, что было потеряно, выброшено и убито. Окровавленной рукой она трёт мне грудь — сначала ласково, потом всё сильнее, её тонкие пальцы мнут и зондируют, пока это не становится болезненным.

Глядя в её мёртвый, печальный взгляд, я не оказываю сопротивления.

Её пальцы давят на меня всё сильнее и наконец прорываются — пробивают мою плоть и кости с хлопком и треском, пока её рука по запястье не оказывается у меня в груди. Я давлюсь и выкашливаю кровь себе на колени, пока она уходит глубже и я чувствую, как её рука обхватывает моё бьющееся сердце. Я ощущаю её пальцы, нажимающие на него, и горло сжимается, будто меня душат. Она сдавливает, и мне кажется, что я вот-вот выйду из собственной кожи. Ещё кровь и желчь перекрывают горло, рвутся наружу и пузырятся изо рта, через ноздри и уголки глаз, пока она сжимает ещё сильнее и резко тянет вниз — вырывает сердце с тошнотворным треском.

Я кричу, кишечник и мочевой пузырь освобождаются, и ещё одна волна крови вырывается изо рта, окатывая нас обоих густым чёрным багрянцем.

Она любовно кладёт голову мне на плечо — рука всё ещё глубоко внутри меня. Я ощупываю её рану пальцами — зондируя, давя, разрывая, будто расковыривая кожуру апельсина, — пока не касаюсь мозга. Я скребу по нему; под ногтями, как грязь, накапливаются фрагменты мозгового вещества.

Я целую жену в губы. Кровь переходит между нами — брызжет и разлетается, кровавое напоминание о нашей агонии, об ужасе нашей любви, нашей потере, наших лжи и предательствах, о жизнях, которые были прожиты, о жизнях, которые не были прожиты никогда, о днях и годах, и работах, и друзьях, и друг друге — потерянных и ушедших навсегда.