Дверь открывается, и из темноты появляется ещё одно мертвенно-белое лицо — мужчина с точно таким же гримом и в точно такой же одежде, как у женщины. Они похожи на демонических мимов. Вместе они помогают мне войти — один с каждой стороны, — и когда дверь закрывается за нами, мы быстро движемся в полном мраке. Здесь пахнет сыростью — как в затхлом, покрытом плесенью подвале.

— Nous devons nous dépêcher , — говорит мужчина. — Il attend.

Я говорю темноте, что не понимаю.

— Нам нужно поторопиться, — говорит он. — Оно ждёт.

Я спрашиваю, что нас ждёт, — но он отказывается отвечать.

Впереди появляется одинокая полоска света, и по мере нашего приближения я понимаю, что она пробивается из-под двери чуть впереди. Мы подходим к двери и входим в небольшой театральный зал. Старый и пыльный, он выглядит так, словно здесь не было никого уже много лет. Сцена скрыта за тяжёлым чёрным занавесом, а скудное освещение зала едва позволяет разглядеть несколько рядов встроенных кресел, обращённых к сцене, и фрагменты впечатляющих фресок, покрывающих обветшавшие стены и потолок. На фресках изображены сцены немыслимого насилия и хаоса, творимого отвратительными демонами, залитыми кровью воинами-ангелами и целым зверинцем других существ — одни человекоподобные, другие нет.

Меня подводят к ряду неподалёку от сцены и опускают в одно из кресел. Мои хозяева садятся по обе стороны от меня — мужчина смотрит прямо перед собой и жутковато улыбается, как психически нездоровый ребёнок; женщина сидит ближе ко мне, одна рука на моём плече, другая ласкает мне грудь. Она смотрит на сцену и шепчет мне с французским акцентом — но на этот раз по-английски: — Он здесь. Вы чувствуете?

Прежде чем я успеваю ответить, по маленькому залу разносится скрипучий звук, и занавес медленно начинает подниматься. Одновременно откуда-то сзади появляется прожектор, пробивая пятно света на тёмной сцене. В центре светового круга стоит роскошный трон, судя по всему сделанный из человеческой кожи и костей. Испачканный и истекающий кровью, мочой, калом и другими выделениями тела, его тошнотворный запах смешивается с едким запахом серы и волнами катится по залу — волны, от которых выворачивает желудок. Меня тошнит, я в ужасе, — но настоящего страха я не испытываю, пока не вижу существо, сидящее на этом адском троне.

Одетое в окровавленные балахоны с капюшоном, оно сидит, ссутулившись, и смотрит на меня рептильными глазами. Его отвратительное лицо иссечено и растрескано, как пересохшая земля, — чёрный язык медленно обводит окровавленные губы, словно предвкушая предстоящую трапезу.

Мужчина рядом со мной с трудом сдерживает смешок, сжимает ладони и подносит их к губам — захлёстнутый эмоциями.

— Вы знаете, кто это? — шепчет женщина мне на ухо.

Всё моё тело начинает трястись неконтролируемо, слёзы ужаса застилают глаза, к счастью размывая видение передо мной. Я пытаюсь пошевелиться, бежать, — но не могу. Я буквально парализован ужасом и не в состоянии осмыслить то, что вижу и переживаю. Паника душит меня, трясёт как тряпичную куклу — и всё равно я не могу двинуться, не могу отвести взгляд.

Прожектор гаснет, и мужчина и женщина одновременно ахают, пока темнота вновь не поглощает меня. Ужасающая вонь остаётся — свивается в темноте, как гнездо умирающих змей.

Никакого света, чтобы спасти меня, не приходит, — но со временем я снова вижу. Там, на сцене, по-прежнему непроглядный мрак. И всё же я отчётливо вижу то, что заняло место кошмара на троне, — видения, которые даже вор света не способен остановить. Я вижу немыслимые картины войны и резни, нищеты и голода, жестокости и лишений — со всего мира.

Сначала я вижу детей — тех, кто умрёт этой ночью: одних в окружении семей, сломленных и искалеченных до полной безнадёжности, других — одних, плачущих в темноте о милосердии, которого им не дадут. Убитых на войне, унесённых голодом и болезнями, заколотых под знамёнами политики и религии — горы мёртвых маленьких тел, как куклы, брошенные на свалку.

Я вижу и других детей — страдающих, лежащих в больничных кроватях с трубками и проводами, торчащими из тел, в окружении множества машин, которые, возможно, поддерживают в них жизнь — а возможно, нет. Палаты украшены к праздникам — невольное напоминание о том, насколько бессмысленной может быть эта жизнь.

Следом ко мне приходят те, кого страшно обожгло — они смотрят на меня тем, что осталось от их глаз, завёрнутые и сочащиеся, с мукой, написанной на изуродованных лицах. На спинках их кроватей висят рождественские чулочки — образ, от которого у меня одновременно разрывается сердце и поднимается ярость.

Я вижу испуганных и избитых, заброшенных и нелюбимых. Смотрю, как они плачут и умирают медленной, жестокой смертью. С Рождеством Христовым.

Сцена заполняется страдающими людьми — из всех слоёв жизни. Одинокие, забытые, выброшенные, обездоленные, сломленные и проклятые — все они сходятся на пыльной сцене и начинают жуткий танец смерти.

Это их ночь. Это их реальность.