— Я могла бы спасти тебя, — говорит она мне, улыбаясь сквозь время, будто всё уже прощено. — Мы могли бы быть счастливы. Если бы только ты позволил.

Я хочу потянуться через мост, разделяющий нас, и взять её руки в свои. Прижать эти руки к лицу, поцеловать их, как когда-то делал, и сказать, как мне жаль. Хочу сказать, что если бы мог всё начать сначала, поступил бы иначе — хотя, зная то, что знаю теперь, даже не уверен, что это правда. Как всегда, Эрин мудрее. Она ускользает — растворяется в той самой темноте, что снова забирает меня.

Подхваченный вихрем видений, мелькающих в стремительном монтаже, я чувствую, как тоска и сожаление, страх и одиночество уходят — слоями обгорелой кожи, содранными с тела. И на их место приходит overwhelming — всепоглощающее — чувство любви и тоски.

Молодой мужчина наблюдает за самой красивой женщиной, которую когда-либо видел, через университетскую аудиторию, и она тоже замечает его… Их первое свидание — ужин и кино: ужин в местном стейк-хаусе, стоивший ему всей зарплаты подработчика, и фильм — «Закусочная» Барри Левинсона в небольшом кинотеатре неподалёку от кампуса… Первое прикосновение — соединившиеся руки во время сеанса… Первый поцелуй — поздно той же ночью, пока они шли, взявшись за руки, по Бостон-Коммон, и снова — на ступеньках её общежития… Всё, что последовало за этим, — разговоры и смех… Вечеринки и загулы… Наркотики и зависимости, едва не сломавшие их обоих, но в конце концов поверженные… Та же пара несколько лет спустя, в день свадьбы — крепче, лучше… Она идёт по проходу в роскошном платье и фате, такая красивая, что у него перехватывает дыхание, когда он берёт её дрожащую руку у алтаря… Можете поцеловать невесту…  Медовый месяц во Флорида-Кис… Возвращение в их первую квартиру — маленькое, тесноватое жильё, в котором они прожили первые пять лет брака… Все прошедшие с тех пор годы — будто слайд-шоу: смех, радости, хорошие и плохие времена. Я смотрю, как мы с Дженной занимаемся любовью, а потом лежим вместе в постели — тихие, всё ещё переплетённые. Я вижу взгляд тех задумчивых глаз и не понимаю, как мог её потерять.

Я понимаю, от чего отказываюсь, чтобы быть с ней. Но знаю также: она спасает меня. С Дженной потребность в самозаглушении исчезает. Я больше не чувствую себя брошенным и одиноким, и моя любовь к ней сильнее, зрелее той любви, что я испытывал к Эрин. Это моя жена, мой лучший друг и партнёр. Дженна. Только Дженна, всегда Дженна… она — всё для меня. Я заканчиваю колледж, беру пьянство под контроль, и мы оба полностью завязываем с наркотиками. Из-за неё. Я много работаю и ещё больше учусь. Из-за неё. Я делаю карьеру в компании: пришёл рядовым бухгалтером, а через десять лет стал помощником финансового директора. Из-за неё. И она тоже успешна — руководящая должность в одной из крупнейших инвестиционных компаний страны. Из-за меня? Я хочу верить, что хотя бы отчасти, — но знаю наверняка лишь одно: эта женщина помогает мне превратиться из терзаемого и несчастного мальчишки в мужчину, которым я был. Был…

В ответ я отдаю ей всего себя, всё, что имею. Каждую унцию любви и страсти, дружбы, верности и преданности, которая во мне есть… И пока я наблюдаю, как моя жизнь рассыпается передо мной — как какой-то кинематографический сон, — я понимаю: во мне почти ничего не осталось. Потому что, наделив кого-то силой давать тебе то, в чём ты нуждаешься, делать тебя тем, кто ты есть, ты также наделяешь этого человека силой отнять всё это.

Любовь — и чудодейственное лекарство, и смертоносное оружие. Что с ней делать — решать тебе.

Из темноты пришёл свет. Я слышал собственное взволнованное дыхание, как ветер в ушах, и ужас, который я, казалось, оставил позади, вернулся — хлынул сквозь меня как электрический ток. Ночь вернулась тоже — блудный сын в свете, — и я понял, что снова на скамейке. Метель прекратилась, и накоплений не было, — будто снега никогда и не существовало. Может, и ребёнка в красном тоже не было, подумал я. Может, я никогда не гнался за ним на кладбище. На мгновение, чтобы убедиться, я замер на скамейке, наблюдая, как тени скользят вдоль стен церкви через дорогу. Я не мог понять, бодрствую или всё ещё сплю.

Когда я ощутил на ладони безошибочное ощущение крохотных пальчиков, семенящих по ней, я задался вопросом: а есть ли теперь особая разница?

Когда тёплое кислое дыхание маленького мальчика коснулось моего лица, я скосил взгляд в ту сторону, не поворачивая головы. То самое чудовищно состарившееся лицо на детском теле смотрело на меня из-под красного капюшона так близко, что я почти не удивился, когда его холодные губы прикоснулись к моей щеке в жалкой попытке поцелуя. — Папа, — прошептал он.

Сын, которого у меня могло бы быть, манящий меня из жизни, которую я так и не узнал.

Я резко вскочил со скамейки, отпрыгнул в сторону — и оглянулся. Его не было.

В отдалении, среди привычных городских огней, я увидел разноцветные рождественские гирлянды и вспомнил Кэпа Пэйенса в баре с его потрёпанным экземпляром «Рождественской песни».

Помни, что говорится в книге , — сказал он мне.