И вот она, моя мать. Тихая и достойная женщина, работница фабрики, часами горбившаяся над машиной, сшивающей ткань. Красивая, сдержанная и тревожно худая, я помню её как женщину, для которой боль, разочарование и беспомощность, рождённая ими обоими, были крестом, который она несла в молчаливом отчаянии. Я вижу, как она читает мне на ночь — сказки, газеты и всё, что, по её мнению, могло меня заинтересовать или как-то стать мне полезным. Когда я вспоминаю эти времена, мне не вспоминается особо то, что она читала, — зато думается о том времени, которое мы проводили вместе, и о том, как я чувствовал себя особенным, нужным и глубоко любимым — пусть и в короткие промежутки.

Но чаще всего я вспоминаю, как мать много спала и как её нередко одолевали мигрени. Помню, как она ложилась на несколько часов, а иногда на целые выходные, затворяясь в их спальне, куда мне нельзя было входить, если меня не позвали. Помню, как отец уезжал в очередную командировку, и как я сидел в коридоре перед дверью родительской спальни, не зная ни что делать, ни куда идти, — зная лишь, что где-то за той закрытой дверью моей матери тоже одиноко. Я вижу того же маленького мальчика в ковбойском наряде — того, кем я когда-то был, — сидящего в тёмном коридоре со своим котом Бадди: испуганного, растерянного и такого невыносимо одинокого. И это чувство — слишком сильное.

— Пожалуйста, — говорю я темноте, — забери меня отсюда.

И она забирает.

Она опускает меня на маленький пустынный участок пляжа. Я вижу молодого человека лет семнадцати-восемнадцати, сидящего на одеяле на песке. Рядом с ним — молодая женщина, Эрин, черноволосая красавица с фигурой песочных часов и непреднамеренным обликом кинозвезды сороковых. Вместе они смотрят на волны, разбивающиеся о берег. Я помню, что они провели там уже довольно долго — в этот прохладный, но погожий сентябрьский полдень. Вокруг никого нет. Пляж, океан — их. Они держатся за руки и тихо говорят обо всём и ни о чём, и хотя они очень влюблены — той интенсивной и необузданной любовью, которую нередко испытывают подростки, — он знает, что это, скорее всего, не навсегда.

— Однажды, — произносит он довольно внезапно, — ты уйдёшь от меня.

Эрин бледнеет. — Зачем ты так говоришь?

— Потому что рано или поздно все уходят.

Чего он не знает тогда — это что перед ним самоисполняющееся пророчество. Этот неприкаянный молодой человек в конце концов сам оттолкнёт Эрин. Хотя она обожает его нежность, доброту, чувство юмора и почти безусловную любовь (он ведь любит её с открытой наивностью щенка), она не сможет вынести его перепадов настроения и маниакальной потребности глушить себя алкоголем и наркотиками. Она видит для них будущее — с семьёй и домом. Но он не может видеть таких вещей, не уверен даже, что этого хочет, и не представляет себя способным дать кому бы то ни было такую жизнь, — тем более кому-то, кто так её заслуживает, как Эрин. Он любит её, и она любит его, — в этом нет сомнений. Их проблема — в потребности. Он считает, что отчаянно нуждается в ней, но она знает, что не нуждается в нём — не обязательно. Она может прожить самые разные жизни, с самыми разными людьми, которые помогут ей достичь её мечты. Для него же тот тип жизни, который предлагает Эрин, будет возможен только через неё. Она — его единственный шанс на то, что принято называть полноценной традиционной жизнью: семья и дом в пригороде, — потому что когда она уйдёт, он потянется к женщинам другого склада — с другими желаниями, потребностями и мечтами; женщинам, которые хотят хорошей жизни и счастливого брака, но и стремительного ритма большого города, и карьеры — а не семьи.

Женщинам вроде Дженны.

Я вижу Эрин в последний вечер, когда мы говорили, — через несколько недель после разрыва, когда она уехала в колледж. Вижу, как я стою в длинном коридоре на первом этаже её общежития — изнурённый и осунувшийся после долгой дороги через три штата. Я приехал вернуть её, но она стоит чуть поодаль, уже недостижимая. Я говорю, что люблю её, а она смотрит на меня. Скажи мне, что больше меня не любишь — и я уйду , — говорю я. — Никогда не вернусь, ты больше никогда меня не увидишь и не услышишь. Просто скажи, что больше меня не любишь.  Пока я жду её ответа, я вспоминаю, как в последний раз, когда она меня видела, я был не в состоянии смириться с её отъездом в колледж. Я слишком много выпил, накурился до потери связи с реальностью, а потом явился к её родителям, чтобы поговорить с ней. Отец Эрин пригрозил вызвать полицию, если я не уйду, — и в конце концов я ушёл. Помню, Эрин смотрела на меня из окна своей комнаты, и в её взгляде была не просто грусть — разочарование. В её глазах той ночью я увидел молодую женщину, больше не готовую вкладываться в того, кто, возможно, не доживёт до того будущего, которое она когда-то представляла для них обоих. Скажи , — давлю я. — Скажи, что больше меня не любишь, и я уйду.

— Я больше тебя не люблю.

Мы оба знаем, что она лжёт, — но, кажется, это уже не важно.

Со временем это станет правдой.

Я смотрю, как поворачиваюсь и ухожу. Жизнь, которую я никогда не узнаю, умирает прямо у меня на глазах и уносит с собой часть меня.

До сих пор я ни разу не оглядывался.

Когда я оглядываюсь — я чувствую стыд. И хуже: сожаление.