Даже в тусклом лунном свете его голубые глаза сверкают, словно ограненные сапфиры. Челюсть покрывает вечерняя щетина, а одну бровь пересекает шрам. Татуировка вьется по ключице и исчезает под рубашкой.

Мужчина, наблюдавший за мной в баре. Он пошел за нами?

Его подослал Рафаил?

Незнакомец делает шаг вперед и упирает руки в бока. Широкие, крепкие, умелые руки.

Я сглатываю.

— Ты слышал, что я сказал, — негромко произносит он с тем же акцентом, а затем шумно выдыхает. — Я не повторяю дважды. Я и так потратил остатки своего скудного терпения.

В его присутствии ощущается тяжесть, спокойная уверенность человека, привыкшего к тому, что его узнают. Ему подчиняются. Его даже боятся.

Он не просто наблюдал.

Он ждал.

Когда мужчина не отступает достаточно быстро, ирландец атакует молниеносно. Хватает его за ворот и наносит один точный, сокрушительный удар. Затем рычит какое-то слово — кажется, на гэльском.

— Не знаю, как у вас, русских, принято решать такие вопросы, — холодно говорит он. — Но там, откуда я родом, мы не целуем женщину, которая сказала нет.

Он стискивает ворот парня и с силой впечатал его в стену. Я вздрагиваю.

— Так ты оставишь бедную девушку в покое или мне придется преподать тебе урок?

Он не повышает голоса, но его слова рассекают воздух.

— Не лезь не в свое дело.

Грохот.

Удар в челюсть. Еще один — в живот. Следующий — в висок. Мерзавец оседает на колени.

Ирландец возвышается над ним. Костяшки испачканы кровью, но ни один волос не выбился из прически. Он хмурится, словно смотрит на выброшенный на тротуар мусор. И даже не запыхался.

— Ага, вот видишь, — с пугающим спокойствием говорит он. — Возможность сделать другой выбор ты уже упустил. Вали отсюда нахрен, пока я тебя не прикончил.

Я не могу дышать. Грудь сдавило, ноги не двигаются. Мои братья отреагировали бы точно так же. Слово в слово, движение в движение. А потом избили бы мерзавца до неузнаваемости.

Никто не смеет трогать женщину из семьи Копыловых.

Но все это… ощущается совсем иначе, чем если бы справедливость вершили и защищали меня мои братья.

Мерзавец с трудом поднимается на ноги и убегает. Разумный выбор.

Ирландец поворачивается ко мне.

Его голос смягчается, голубые глаза поблескивают.

— Ты в порядке, малышка?

Малышка. М-м-м. Мне нравится.

Я сглатываю и киваю.

— Ты не обязан был меня спасать, — шепчу я.

Он улыбается, и на его щеке появляется ямочка. Боже мой, до чего же он горячий. И совершенно точно ирландец. Румяные щеки, темно-каштановые кудри у ушей. Эти яркие, пугающе голубые глаза.

От чего-то в них у меня скручивает живот.

— Значит, я зря сюда пришел, а? — произносит он с кривой усмешкой. — Надо было хотя бы выпить этот дурацкий чертов «Гиннесс».

Затем он тянется к моей руке.

Я вздрагиваю, но его прикосновение оказывается нежным. Успокаивающим. Шершавая ладонь накрывает мою, и ее тепло внушает странное чувство безопасности.

Не говоря ни слова, он поднимает мою руку и целует костяшки пальцев.

Старомодно. Завораживающе.

— Спасибо, — шепчу я, чувствуя, как колотится сердце.

— А теперь, малышка, — говорит он, понижая голос, — я не знаю, зачем ты здесь, но что-то подсказывает мне: тебе здесь быть не следует, а?

Он наклоняется и поднимает мой телефон. Каким-то чудом тот остался цел.

Ирландец что-то вводит на экране.

— Это мой номер, — объясняет он. — Я еще какое-то время буду поблизости. Я не здешний, знаешь ли. Из Ирландии. Но пока возвращаться не собираюсь.

Он протягивает мне телефон, показывая экран.

— Попадешь в беду — звони по этому номеру. Поняла?

Почему он меня защищает? Почему ему не все равно?

Я киваю.

— Хорошо, — шепчу я.

Он одаривает меня улыбкой — ослепительной и сокрушительной. У меня внутри все тает.

— Хорошая девочка, — мягко произносит он. — Вот так.

Затем наклоняется и поддевает пальцем мой подбородок.

— А теперь возвращайся внутрь. Найди того, с кем пришла. Иди домой, где безопасно, хорошо?

Я снова киваю и с трудом сглатываю.

Безопасно.

Забавное слово из его уст.

Потому что каким-то образом я знаю…

Никогда в жизни я еще не была в такой опасности.

ГЛАВА 2

ШЕЙМУС

Она милая. Невинная.

А я с милыми и невинными не связываюсь. Никогда не связывался.

Не знаю, что, черт возьми, в ней такого и почему она настолько глубоко проникла мне под кожу, но это случилось. Я не могу выбросить эту милую хорошенькую малышку из своей долбаной головы.

Стоит закрыть глаза, и я вижу ее лицо. Эти широко распахнутые темно-голубые глаза. Легкую россыпь веснушек на носу, из-за которой она кажется явившейся из сказки. Чистой. Нетронутой. Драгоценной.