Тень устремляется вперёд, окружая Гретель роем и ослепляя её. Дарлинг протягивает руку, и забытый кинжал, отброшенный на пол, поднимается в воздух, переворачивается рукоятью через лезвие, а затем летит к Дарлинг, прочно устраиваясь в её ожидающей ладони.

Она бросается вперёд, скорее ангел-мститель, чем несущийся напролом таран, и вонзает клинок в горло Гретель.

Убийца Ведьм издаёт сдавленный, булькающий звук.

Кровь брызжет из раны и из её рта.

Рядом со мной в комнату входит Гензель. Они с сестрой встречаются взглядами.

Я не знаю, когда именно их отношения изменились. Или когда Гензель решил, что больше не будет убивать ведьм, и прежде всего собственную плоть и кровь.

Гретель хмурится и пытается что-то сказать, но воздух не проходит через горло, поэтому её губы лишь двигаются, а слова остаются неуслышанными, пока она оседает на каменный пол.

Гензель подходит к ней, опускается рядом на колени и осторожно закрывает ей веки. Не могу быть уверен, но, кажется, он беззвучно шепчет молитву о прощении и покое.

Дарлинг, пошатываясь, подходит к нам.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она забрызгана кровью, частью своей, частью Гретель. Всё её лицо покрыто свежими синяками, нижняя губа распухла.

— В порядке.

— Почему ты убежала?

Она смеётся.

— Вот прямо сейчас? Мне сначала нужно выпить.

Баш обнимает её за плечи. Она морщится, и он тут же ослабляет хватку.

— Прости. Не хотел задеть больное место.

— Всё нормально, — она прижимается к его бедру, и он осторожно устраивает её у своего бока.

— Ну никак не могла провести хотя бы одну ночь в постели, да, Уинни Дарлинг? — Вейн закуривает сигарету пальцами, испачканными красным. Дым вьётся к низкому потолку. — Никогда больше так не делай.

Дарлинг закатывает глаза.

— Вы все говорили обо мне так, словно меня не было всего в нескольких шагах по коридору и я не слышала каждое ваше слово.

— Прости, — говорит Гензель. Рядом с ним стоит Мерри, их пальцы переплетены. — Это моя вина. Я должен был… — он вдыхает. — Можно было всё сделать иначе, и мне жаль.

Уинни поворачивается к отцу, мужчине, которого почти не знает, и всё же, когда они стоят рядом, я вижу сходство. От него ей достался нос и изгиб губ. Дикие тёмно-каштановые волосы она унаследовала от Мерри, как и большие, похожие на ланьи глаза.

Была причина, по которой Дарлинг выбежала из дома. Всё началось с Дорена и лжи, которую она приняла за правду: будто недостойна трона фейри. А когда услышала отголоски той же лжи в словах Гензеля и Ордена, это лишь подтвердило то, во что она уже начала верить.

Я не знаю, куда она пойдёт дальше, но заставлю её увидеть собственную ценность и понять, чего она стоит, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Ради неё я шагнул бы в солнечный свет.

Пожертвовал бы всем.

И думаю, Вейн и близнецы сделали бы то же самое.

— Ты в порядке, мам? — спрашивает Дарлинг. — Тебя не ранили?

— Нет. Я в порядке. Кажется, — она почти не смотрит ни на нас, ни на Гензеля. — Просто рада, что вы все пришли за мной.

Её голос дрожит, и до меня доходит, что за свою жизнь её похищали уже не один, а два раза. Сначала я, затем Убийцы Ведьм.

— Я больше никогда не позволю этому случиться. Я буду защищать тебя, мам, — Дарлинг выскальзывает из-под руки Баша и подходит к матери. Берёт её ладони в свои и сжимает.

Мерри наконец поднимает взгляд. Её глаза блестят от слёз, и она сглатывает их, прежде чем те успевают пролиться.

— Обещаешь?

— Обещаю, — кивает Дарлинг.

Мерри прижимается к дочери и рыдает.

Решено, что мама и Гензель вернутся с нами в Неверленд. Я не хочу выпускать её из виду. По крайн ...

Решено, что мама и Гензель вернутся с нами в Неверленд. Я не хочу выпускать её из виду. По крайней мере пока.

Бо̀льшую часть жизни я хотела сбежать от неё. Для меня её одновременно было слишком много и недостаточно. Переехав в Неверленд, я почти испытала облегчение от того, что освободилась от мамы. Я не хотела о ней думать, не хотела за неё переживать и не хотела восстанавливать наши отношения.

Это была рана, которая, как я знала, никогда не заживёт как следует, и я не хотела даже задумываться о том, чего будет стоить сорвать пластырь и начать всё заново.

Я не знаю, куда мы двинемся дальше, но впервые мне кажется, что я готова попытаться исправить то, что есть, и посмотреть, чем оно может стать.

Когда мы возвращаемся на землю Неверленда и я вдыхаю солёный морской воздух, часть напряжения покидает моё тело. Моё место здесь. Теперь я знаю это как никогда прежде.

Поскольку солнце вот-вот взойдёт, Пэн прощается с нами и исчезает в своей гробнице, а я обещаю присоединиться к нему позже.

— Прогуляешься со мной? — спрашиваю я маму.

С самого склада она не отходит от Гензеля. Не могу понять, потому ли, что скучала по нему, до сих пор любит его или дело в чём-то другом. Может, он, как и Пэн, даёт ей ощущение безопасности и стабильности, которых нам обеим так отчаянно не хватало в жизни.