И всё же я сижу рядом с ним как его дочь, сама не меньше него вплетённая в сказания.

— Я сбежал от тебя и твоей матери, — продолжает он. — Это был мой выбор, и он повлиял на тебя и Мерри. Я сделаю всё, что смогу, чтобы загладить вину, но, пожалуйста, знай: если ты не захочешь иметь со мной ничего общего, это твоё право, и я его уважаю.

— Я бы хотела узнать тебя получше, — говорю ему. — Такое чувство, будто я уже тебя знаю по сказкам на ночь. Мама всё время читала мне эту историю. Целый год она была моей неизменной любимой.

Кажется, это его радует.

— Правда?

— Ага. Правда, Гретель была моей любимицей. Очевидно, в детстве я была не в себе.

— А-а-а. Ну… — он долго и тяжело вздыхает. — Бывали у неё свои моменты.

Некоторое время мы молчим, а затем:

— Я хочу помочь твоей матери, если ты не против.

— Она сказала, что ты знаешь ведьму, которая, возможно, сможет исцелить её расколотый разум?

Он кивает.

— Она могущественная ведьма, сейчас живёт в верхнем нагорье Саммерленда. Несколько лет назад я помог ей сбежать от моей сестры.

— Почему?

Он на мгновение задумывается, затем отвечает:

— Я всегда жил по кодексу Ордена. Никогда не ставил его под сомнение. Но после того, как влюбился в твою мать, он стал казаться мне всё менее и менее разумным. Добро и зло есть в каждом уголке каждого мира. Но я понял, что добра намного больше, чем зла.

— А иногда всё скорее серое, чем чёрное или белое, и мы совсем не против небольшой серой зоны.

— Я здесь не для того, чтобы судить твоих мужчин. Морально серых или нет.

— Хорошо. Потому что иначе я бы сбросила тебя в океан.

— В этом я нисколько не сомневаюсь, — усмехается он.

Две недели спустя…

Две недели спустя…

Весь Неверленд собрался в Большом зале Дворца фейри вскоре после наступления сумерек.

Над нами светятся жучки-пикси, золотистые на фоне тёмно-синего куполообразного потолка, а по всему огромному залу на железных крюках развешаны фонари из мягкого зелёного тростника, отбрасывающие на сверкающий каменный пол причудливые тени и пятна света.

Цветы и лозы зигзагами вьются по белым каменным стенам, добавляя нежные всполохи розового, жёлтого и фиолетового.

В воздухе гудят разговоры и волнение.

Вейн наклоняется ко мне и бормочет себе под нос:

— Кажется, мы оделись слишком просто.

Он шутит, но лишь отчасти. Фейри обожают праздники. А ритуалы и церемонии любят больше всего на свете. В этом Большом зале нет ни одного человека, который не был бы разукрашен блёстками или не сиял драгоценностями. Мы с Вейном оба в полностью чёрных костюмах. Мы всегда предпочитаем что-нибудь попроще.

— Хочешь, я спрошу у кого-нибудь, не найдётся ли для тебя лишних блёсток?

— Иди нахуй, — он выпрямляется. — Думаешь, она ждёт, что мы будем сверкать?

Он имеет в виду Дарлинг.

— А ты как думаешь?

Он закрывает глаза и глубоко вдыхает.

— Твою мать.

Из ближайшего арочного проёма выходят три девушки-фейри и останавливаются, высматривая свои места. Я привлекаю их внимание жестом, и на щеках девушки слева появляется яркий румянец, а та, что стоит посередине, широко распахивает тёмно-карие глаза и тут же отводит взгляд. Подходит к нам та, что с краю, с изумрудно-зелёными волосами и лавандовыми крыльями, расправив плечи.

— Здравствуй, Питер Пэн, — говорит она.

— Как тебя зовут?

— Анза.

— Анза, у тебя случайно не найдётся лишних блёсток? При себе?

Её подруги позади тихонько хихикают.

— Тебе повезло. У меня есть блёстки. У Марабеллы — клейкие камушки. А у Сарены есть несколько лишних браслетов для связывания.

— Они розовые, — говорит Сарена, хотя я не могу понять, предупреждает она меня или пытается убедить взять их.

— Подойдёт, — говорю я.

— Садись, — уговаривает Анза. — То есть… пожалуйста, если не возражаешь, присядь.

Мы с Вейном опускаемся на вытесанные вручную скамьи из одних из самых древних деревьев тоадвуда, растущих на северо-западе Неверленда. Древесина насыщенного оттенка и крепкая, в её кольцах видны ярко-красные наросты грибов, давно мёртвые, отшлифованные до гладкости и покрытые блестящей смолой.

Дом на дереве старый и потрёпанный временем, но ему всегда не хватало именно этого ощущения, когда каждый предмет мебели, каждая деталь резьбы или украшения хранит в себе историю и жизнь.

И от этого мне ещё сильнее хочется обрести дом, который мы все построим вместе, наполненный вещами, выбранными нами сообща.

Теперь, заполучив нас в полное своё распоряжение, Марабелла, Сарена и Анза быстро принимаются за дело. В их сумках целый набор инструментов, кисточки и губки цвета морской пены, которыми они похлопывают нас по лицам.

На полпути Вейн оглядывает меня и фыркает от смеха.

— Ты выглядишь нелепо.

— Питер Пэн ещё никогда не выглядел так хорошо! — заявляет Анза.