Глаза широко распахнуты.

Она едва дышит.

Я наклоняюсь ближе.

— А взамен ты становишься одной из них. Одной из нас. Каждый ублюдок в братве будет защищать тебя как родную. У тебя не возникнет ни одной потребности, которую мы не удовлетворим. Тебя будут защищать. О тебе будут заботиться.

Я с трудом сглатываю.

— Семья.

Разве в конечном счете не в этом весь смысл?

В любви и семье. В дружбе, которая преодолевает любые границы и не знает пределов.

В любви и войне.

Смерти и жизни.

Она выдерживает мой взгляд и кладет ладонь поверх моей. Затем тянется через стол и придвигает к себе карту.

— Хорошо, — говорит она. — Тогда будем планировать вместе.

Это не капитуляция.

Нечто более глубокое.

Доверие.

И мне кажется, что она решилась на что-то, о чем пока не заговорила. Словно смотрит в лицо страху, за который долго цеплялась, но который больше не держит ее в своей власти.

Я хочу спросить, что это такое. Чего она боится. Что ей нужно.

Но Рут дорожит независимостью, и теперь я понимаю: это часть ее внутреннего процесса. Если мне нужно ее доверие, я должен дать ей пространство и позволить делать все по-своему.

В ее собственном темпе.

Она встает и ненадолго уходит. Говорит, что почистит зубы.

Но не возвращается.

Не сразу.

Через десять минут я проверяю спальню.

Ее там нет.

В ванной все еще горит свет.

Черт.

С ней все в порядке?

Я один раз стучу.

— Рут? — Голос звучит резче, чем я собирался. — Рут?

Ответа нет.

Слышу, как она шмыгает носом. Бешено колотящееся сердце немного успокаивается, но не до конца.

Я медленно открываю дверь.

Она стоит посреди ванной босыми ногами на плитке.

Дрожит.

В руках пластиковая палочка, словно только что взорвавшаяся у нее в ладонях.

И мое сердце останавливается.

Погоди.

Что?

Она поднимает глаза, губы приоткрываются.

— Тест положительный, Вадька.

И начинает плакать. Она моргает, и по щекам катятся крупные горячие слезы. Шмыгает носом, а я не способен мыслить ясно.

Делаю шаг вперед, и она вздрагивает — не отступает, а словно сжимается внутри, готовясь услышать от меня что-нибудь.

Что-нибудь жестокое.

Потрясенное.

Холодное.

Но я молчу.

Просто смотрю на нее.

На эту взрывную женщину, ради которой я горел.

На острую, как нож, выжившую, которая вынесла больше, чем способна выдержать одна душа.

На девушку, никогда не верившую, что ей позволят быть нежной.

А теперь она носит в себе будущее, которого никто из нас не планировал.

Ребенка.

Нашего.

Она пытается что-то сказать. Я вижу, как слова рвутся наружу — возможно, извинение или щит, замаскированный под сарказм, страх или шутку.

Но я ее перебиваю.

Не словами.

Объятиями.

Я притягиваю ее к себе. Крепко. Неистово. Словно она может исчезнуть, если я не удержу.

— Ребенок? Боже мой, Рут. Ты беременна, малышка?

Я сжимаю ее так сильно, что она задыхается, и мне приходится немного ослабить руки.

Она не сопротивляется.

Просто тает в моих объятиях.

Прямо там, в ванной, под холодным светом, посреди теплой тишины, Рут наконец отпускает себя.

Обнимает меня.

Прячет лицо у меня на груди.

И рыдает.

— Я не хотела, чтобы это произошло, — шепчет она надломленным голосом.

— Знаю.

Конечно, мы этого не планировали.

— Я даже не понимаю, как это случилось. Я принимаю противозачаточные, но… я не знаю, что должна сейчас чувствовать…

— Тебе не обязательно знать, — тихо говорю я. — Мы во всем разберемся.

— На нас все еще охотятся.

— Я с этим покончу.

— Ты не можешь этого обещать.

Я слегка отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Могу. И обещаю. Потому что теперь дело не только в роде. Не в братве. Не в войне.

Я кладу ее ладонь себе на грудь.

Позволяю почувствовать, что она со мной сделала.

— Теперь дело в нас.

Она делает глубокий, судорожный вдох.

Затем тянется вверх… и целует меня.

Я обхватываю ее лицо ладонями, прижимаюсь губами к ее губам, и сердце переполняет такое счастье, что я оказываюсь на седьмом небе.

Ребенок.

А потом она отстраняется и снова заходится рыданиями. Кладет голову мне на грудь и плачет глубоко, мучительно, содрогаясь всем телом.

— Рут, — мягко говорю я. — Тс-с. Все будет хорошо. Ты хочешь этого ребенка? Ты этого боишься? Ты…

— Дело не в этом. — Она шмыгает носом. — Я просто… Как мне… Это неправильно, Вадька.

Ее голос ломается, и она начинает выть.

— Я забрала жизнь своей сестры, и это несправедливо. Не я должна рожать твоего ребенка. Это должна была быть она. Мария. Я появилась, когда ее не стало, и… заняла ее место. Украла ее жизнь. Я никогда себя за это не прощу.