Мы едем в эвакуационном фургоне, и Лука спит, прижавшись к моей груди. Он по-прежнему уверен, что все было игрой, как мы ему и сказали.

Каким-то чудом он остался огражден от ужаса и опасности.

Пока.

Господи.

Пока.

Вадька сидит рядом, его пальцы касаются моих на сиденье.

Никто из нас не говорит. Мы оба понимаем, насколько близко все было. Насколько опасно все могло закончиться.

Вадька слегка наклоняется, и наши плечи соприкасаются.

Фургон останавливается, и кажется, будто мы движемся в замедленной съемке. Все происходит быстро, но все равно недостаточно быстро.

Через входную дверь.

Нам не приходится просить Луку вести себя тихо — он инстинктивно все понимает. Сначала его пальцы переплетаются с моими, но он идет медленно, а время поджимает. Не говоря ни слова, Вадька подхватывает его на руки.

Сердце переворачивается в груди.

Только когда за нами запирается входная дверь, я понимаю, что все это время задерживала дыхание.

Щелк.

Окончательный звук.

Словно спущенный курок.

Со свойственной ему тихой точностью Вадька проводит нас через дом в комнату, где мы жили. Проверяет окна, включает сигнализацию, убеждается, что за нами никто не проследил. Его черная рубашка испачкана сажей и чем-то более темным.

Лука все еще у него на руках. Большой палец во рту, маленький кулачок сжимает ткань воротника Вадьки.

После засады он так и не отпустил отца.

Как и я.

Мы в безопасности.

Пока.

Я сажусь на край дивана и прижимаю пальцы к вискам. Весь мир слегка накреняется влево.

Слышу шаги Вадьки.

Затем тишину.

Потом…

Тихий шелест.

Он завернул Луку в одеяло и уложил в соседней комнате. Мальчик не шевелится. Только дышит глубоко и медленно, словно наконец получил на это разрешение.

Вадька присаживается передо мной на корточки, широко расставив колени и уперев руки по обе стороны от моих ног.

— Ты дрожишь.

Я открываю рот.

Закрываю.

Мне нечего сказать. Ничего храброго. Никакой колкости. Никакого острого, как колючая проволока, ответа.

Я говорила ему, что хочу бежать. Что хочу спрятаться. Но теперь будущее впереди — по многим причинам — кажется неопределенным и пугающим.

Я лишь шепчу: — Я не знаю, как прийти в себя.

Он кивает, словно понимает.

Конечно, понимает.

Он живет на войне гораздо дольше меня.

— Тогда не надо, — говорит он. — Просто сиди. Позволь мне.

Он встает и уходит на кухню. Я ожидаю, что он погрузится в разработку тактики, исчезнет в бесконечном вихре своей ярости и желания нас защитить.

Но вместо этого…

Он открывает шкаф, достает пачку макарон и бросает ее на столешницу. Берет кастрюлю, словно сегодня самый обычный вторник.

— Ты… готовишь ужин? — спрашиваю я все еще разбитым голосом.

— Ты ничего не ела.

— Я не голодна.

Он бросает на меня взгляд, способный напугать настоящего преступника.

— Неважно. Тебе нужно поесть, малышка.

Малышка.

Эх.

Часть моих невидимых доспехов сползает с плеч.

Здесь я в безопасности.

Я с Вадькой.

Вода закипает, и он молча работает. Размеренно, методично. Рукава закатаны, предплечья уже припорошены мукой, пока он нарезает что-то зеленое и притворяется, будто не наблюдает за мной краем глаза.

— Я не знала, что ты умеешь готовить, — бормочу я.

Он пожимает плечами.

— Базовый навык выживания.

— А разве доставку придумали не для этого?

Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы я заметила ухмылку.

Едва различимую.

Но я ощущаю ее как солнечный свет на замерзшей коже.

Он раскладывает еду по тарелкам — две обычные порции и одну поменьше для Луки, если тот проснется, — а затем приносит мне так бережно, словно это что-то священное.

Я делаю один глоток и вынуждена закрыть глаза.

Не высокая кухня.

Даже приправ маловато.

Но еда теплая и вкусная.

И я все-таки голодна.

Он садится рядом, широко расставив ноги, и кладет одну руку на спинку дивана позади меня, словно заключая в скобу.

Не касается.

Просто остается достаточно близко, чтобы я могла придвинуться, если захочу.

И я придвигаюсь.

Прижимаюсь к нему, положив щеку на плечо. Его вторая ладонь ложится на мое бедро и остается там.

Надежная.

Теплая.

Мы едим молча.

Я позволяю себе дышать.

Не знаю, как рассказать ему о своем страхе. Мы и без того через слишком многое прошли.

— Здесь только мы?

— Пока только мы, — отвечает он.

Я вижу, как он это ненавидит. Все происходит не так, как ему хотелось бы. Он не из тех, кто остается в стороне, когда может взять ситуацию под собственный контроль.

Но сейчас вынужден.

Желудок скручивает.

Наверное, организм отходит от выброса адреналина.

Или мне холодно.

Или давит тяжесть всего происходящего.