К горлу подкатывает ком.

Ненавижу быть настолько хрупкой, что от малейшего проявления доброты начинаю таять.

Я должна быть сильнее.

— У меня все хорошо. А у вас? — с трудом отвечаю я.

— Ох, тоже хорошо, хорошо, — тихо говорит она. — Моя собака родила щенков, поэтому я всю ночь не спала, ухаживала за маленькими сорванцами. А в остальном жаловаться не на что. Они такие милые.

Она тепло улыбается, а затем переводит внимание на Вадьку.

— А ты как, Вадька?

Он лишь кивает, ничего не отвечая.

Джози это не смущает, и она продолжает с мягкой улыбкой: — Наверное, твой мальчик уже совсем большой.

В маминой комнате стоит выцветшая фотография Луки — пухлого младенца с розовыми щечками.

Это единственное, что она хранит.

Крошечная частица жизни, которая у нее когда-то была.

— Да, — отвечает Вадька, засовывая руки в карманы. — Осенью пойдет в подготовительную школу.

На долгое мгновение все замолкают, и я гадаю, по одной ли причине.

Мое сознание проделывает немыслимые кульбиты, пытаясь представить, как ребенок моей сестры взрослеет без нее.

Неужели так будет всегда? Что бы я ни делала, все теперь навсегда останется в тени одной мысли: Марии больше нет с нами?

В одном из углов коридора пожилой мужчина с обвисшей кожей и широко распахнутыми безумными глазами выкрикивает ругательства. Мимо нас в инвалидном кресле проезжает другая женщина, радостно напевая себе под нос что-то о поездке в зоопарк вместе с мамой.

Справа провозят тележку со скрипучим колесом, заставленную тарелками супа и ломтиками хлеба. От запаха меня слегка мутит. Мне никогда не нравилась здешняя еда.

Вадька сжимает челюсти и расправляет плечи, готовясь к предстоящему.

— Сегодня она занималась с физиотерапевтом? — ровным голосом спрашивает он.

С каких пор мама занимается с физиотерапевтом?

Почему Вадька об этом знает, а я — нет?

И почему это так сильно выбивает меня из колеи?

— К сожалению, нет, — тихо отвечает Джози. — Сегодня она слишком агрессивна и отказывается со всеми разговаривать.

Телефон Вадьки вибрирует от сообщения. Он бросает взгляд на экран, нахмуривает брови, быстро печатает ответ и снова убирает телефон в карман.

— Вы переселили ее? — спрашиваю я у Джози.

Раньше мамина комната была первой справа после поста медсестер, но сейчас мы идем гораздо дальше по коридору.

Джози смотрит на меня почти виновато.

— Да, нам пришлось перевести ее в более защищенную палату, — мягко объясняет она.

Черт.

Все хуже, чем я боялась.

Хорошо, что мы приехали.

И хорошо, что он тоже здесь.

Мамины крики слышны еще до того, как мы подходим к двери. Чем ближе мы оказываемся, тем громче и отчаяннее становится ее голос, охрипший от злости и растерянности.

Новая палата меньше и гораздо строже обустроена. Из нее убрали все, чем мама могла бы причинить вред себе или окружающим. Я почти ожидаю увидеть мягкие стены и смирительную рубашку… и оказываюсь недалека от истины. Шторы здесь тяжелые, на окнах двойные замки. У дальней стены стоит единственная кровать, привинченная к полу. В углу — стул.

И больше почти ничего.

От увиденного сердце болезненно скручивается.

— Мэри, — спокойно приветствует ее Вадька.

Его голос всегда приносит в мамины глаза хотя бы проблеск умиротворения.

— Вадька! Вытащи меня отсюда! Я ненавижу это место. Они делают мне больно. Я не хочу здесь находиться.

— Здесь ты в безопасности. Мы доверяем этим людям. Они хотят тебе помочь, — мягко, но твердо говорит он, как разговаривают с переутомленным ребенком.

Она стискивает зубы и качает головой. Такая худая и хрупкая, что напоминает пугало. Когда-то светлые волосы теперь совершенно седые, спутанные и давно не расчесанные.

— Не буду.

Мама снова сжимает челюсти, а у меня сводит живот.

Ненавижу, когда она так себя ведет. В такие моменты до нее невозможно достучаться, и порой она становится агрессивной.

Не знаю, что хуже: осознавать, что ничем не могу ей помочь, или видеть, как персоналу приходится ее удерживать.

Я открываю рот, собираясь ласково уговорить ее вести себя хорошо, но голос Вадьки становится жестче и строже. Он упирает руки в бока.

— Все. Хватит. Теперь ты будешь выполнять то, что они говорят. Ты меня поняла?

Мама скрещивает руки на груди и упрямо выпячивает подбородок.

На одно короткое, пугающее мгновение она становится точной копией моей сестры.

Я поспешно отворачиваюсь, сглатывая ком в горле.

Нельзя сейчас думать о Марии.

— Она сказала, что отключит мне Wi-Fi, — обвиняюще заявляет мама, указывая на меня пальцем.

Брови Вадьки слегка поднимаются. Он явно развеселился.

— Ябедничаешь? — спрашивает он почти дразнящим тоном.

Я пожимаю плечами.

— Она должна принять лекарство. Хочешь, чтобы у тебя снова случился приступ, мам?