Бетти сжимается в дальнем углу камеры, оседая в тенях, а я внезапно чувствую себя бессильной ей помочь. Но я обещала ему, что не стану использовать магию. Я должна ему доверять, даже если его методы отдают Средневековьем.

— Мне это не нравится, Нокс. — Моя последняя отчаянная попытка достучаться до него остаётся без внимания. Он медленно входит в её камеру, всем своим существом воплощая того хищника, что таится под его кожей. Он опускается на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

— Если ты считаешь, что Деймон — зло, — спокойно произносит он, — то позволь сообщить: если я не получу желаемого, тебя ждёт участь куда более страшная, чем то, что могут предложить эти камеры.

Хотя он и стоит ко мне спиной, я понимаю, что лицо Нокса искажается, когда монстр внутри него берёт верх. Назовите это едва уловимой переменой в воздухе или слабой вибрацией в наших узах. Он ждёт, присев на корточки, подавляя свою жертву страхом. Но ничего не происходит. Только тишина.

Пока Бетти вдруг не разражается безумным хохотом.

Нокс отшатывается от неё, словно от укуса змеи. Хищник стал добычей.

Живот сводит от жуткой паники, пока смех Бетти эхом мечется по камере, так что начинает резать в ушах.

— Что с ней такое?

— Не входи сюда, Дэнни. Стой по ту сторону решётки.

По его приказу расплавленное железо вновь принимает прежнюю форму. Я бросаюсь вперёд: холодный металл обжигает руки сквозь перчатки, когда я прижимаюсь к прутьям. Смех Бетти не смолкает — какофония безумия эхом отражается от каменных стен.

— Кто ты? — властно требует Нокс, перекрикивая шум. Мне остаётся лишь беспомощно наблюдать за их перепалкой, а обещание, данное Ноксу, ощущается словно кандалы на запястьях. Я должна верить, что у него есть план. Нельзя допустить, чтобы я потеряла контроль прямо здесь, внизу, когда мы так близко к остальным членам Пятёрки.

Смех резко обрывается. Вся та доброта, которую я привыкла видеть в Бетти, бесследно исчезает, уступая место суровой непреклонности, способной потягаться с выдержкой самого Нокса.

— Ты прекрасно знаешь, кто я, иначе тебя бы здесь не было. — Она поднимается на ноги, расправляя плечи так, словно сбрасывает с себя чужую шкуру.

— Я хочу, чтобы ты сказала это сама. Как минимум, это ты ей должна.

О чём они?

— После стольких лет преданного служения, разве так подобает разговаривать с тёщей?

Мир словно сходит с оси, когда дикие багровые глаза Бетти встречаются с моими. Тело дрожит от переизбытка эмоций.

— Лгунья, — рычу я сквозь решётку. — Ты не моя мать. Всё это лишь чья-то жестокая уловка.

Я перевожу взгляд на Нокса: он стоит чуть поодаль, глубоко засунув руки в карманы брюк, а на суровом лице отпечаталась жалость.

Нет, это не может быть правдой. Это нереально… просто не может быть.

— Докажи ей, пока она не потеряла контроль, — настаивает Нокс с таким видом, будто ответ ему уже известен.

Бетти не шевелится, выражение её лица остаётся непроницаемым, а затем сменяется чем-то более мягким. Более материнским.

— Всё, что я делала, было ради твоей защиты.

Я крепче вцепляюсь в прутья в поисках опоры, чувствуя, как подкашиваются колени.

— Нет, я похоронила свою мать. — От яростной убеждённости с моих губ слетают брызги слюны.

— Ты похоронила пустой гроб, — произносит она. — Ты должна была поверить в мою смерть, чтобы не вздумала меня искать. Цирк — не место для ребёнка.

Я качаю головой.

— Чушь. Я бы узнала свою мать где угодно. В тебе нет ничего от неё.

Бетти с усмешкой склоняет голову набок.

— Пожалуй, мне стоит начать с самого начала. — Она грациозно опускается на грязную, сбившуюся солому под ногами. Словно у нас тут, блять, сказка на ночь в детском саду. — Мать, которую ты помнишь — это та мать, которую я всегда желала для тебя. Но твоё детство было совершенно иным. Всё это может показаться тебе безумием, но я могу доказать, что говорю правду.

— Жду, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Ничуть не смутившись, Бетти продолжает:

— А теперь я хочу, чтобы ты очень хорошо подумала… Как звали твою мать?

Я лихорадочно роюсь в мыслях, перебирая воспоминания. Но не нахожу ничего. Лишь пустая чёрная бездна и слово, которое вертится на языке, но никак не желает обретать форму, как бы сильно я ни старалась его из себя выдавить. На надгробии, которое я отмывала и на которое возлагала цветы будучи подростком, до того как уйти служить в полицию, не было высечено ни единого имени. Но я этого даже не замечала. Я вспоминаю те моменты, когда её упоминала тётушка Табби — она никогда не называла её по имени, говоря лишь «моя сестра».