Его голову венчал сияющий, ослепительный ореол, до боли напоминающий миниатюрное солнце. У Его ног стелился призрачный циферблат, разбитый на двенадцать делений, и в каждой ячейке красовался свой, уникальный символ времени. А за спиной тяжелым занавесом ниспадал густой мрак, в пучинах которого, казалось, таился немигающий глаз, безмолвно и хищно сверлящий мироздание.

Хватило лишь проявления общих контуров этого мастодонта, чтобы весь лабиринт грез зашелся в судорожной, крупной дрожи. Из пустоты один за другим с хрустом посыпались пепельно-серые, призрачные осколки.

Две полярные, напрочь взаимоисключающие ауры — леденящая скверна Падения и первозданная чистота солнечного света — ревущим цунами хлынули во все стороны от исполинского кролика, безжалостно пожирая и перекраивая под себя всё окружающее пространство.

Вот только тот самый силуэт в белой сутане так и не смог обрести железобетонную плотность. Ему было банально не по зубам вырваться из тенет истории и морока, дабы ступить в реальность.

Всякий раз, когда Его черты грозили налиться кристальной четкостью, фигура судорожно искажалась, уподобляясь сбоящему, поймавшему дикие помехи механизму.

Одри на чистых инстинктах молниеносно отвела взор, благоразумно не смея больше пялиться в сторону этого пушистого левиафана.

Быть может, всё дело крылось в том, что она барахталась в пучине сновидения, намертво связанная с ментальными островами и Океаном коллективного бессознательного. Девушке не требовалось ничьих разжевываний: она спинным мозгом, кристально ясно почуяла, какую именно игру затеял господин «Гнев».

Этот ублюдок виртуозно прощупал сокрытые душевные нарывы древнего ящера Эрихога. Он безошибочно выудил на свет божий ту самую первобытную жуть, что страшила Дракона до одури, и, оседлав эту уязвимость, сплел леденящий кошмар, щедро сдобренный осязаемыми, зримыми образами.

— В кровопролитных сечах высших эшелонов стези «Зрителя», сойдись два мастодонта равного калибра лоб в лоб, львиная доля их паранормального арсенала бьет в молоко. Один способен бесшумной тенью просочиться на ментальный остров жертвы, обрушив тотальный гипноз, тогда как второй может наглухо забаррикадировать врата Ментального тела, отсекая любые поползновения извне. Один виртуозно сеет споры «Ментальной чумы», исподволь отравляя врага через пучины Океана коллективного бессознательного, а другой играючи пускает в ход «Умиротворение», безжалостно выжигая любые психологические недуги и сохраняя рассудок в ледяной чистоте…

А посему стычки святых-«Зрителей» одного ранга неизменно скатывались к трем железобетонным сценариям: первый — загодя выкопать капкан, подстелить соломку по всем фронтам, а затем ювелирными, скрытыми манипуляциями загнать дичь в угол, одним сокрушительным ударом прорвать ментальный щит и накинуть удавку гипноза. Второй — уйти в глухую оборону и саппорт, всецело сделав ставку на убойную мощь зажатой в руке Запечатанной реликвии. И, наконец, третий: когда «Ментальная чума», «Лишение разума», «Дыхание Дракона Разума», «Манипуляция сознанием» и прочие козыри помножены на ноль, не остается ничего иного, кроме как вбить в подкорку самовнушение, обнажить драконью форму и устроить первобытную, свирепую рукопашную мясорубку, пуская в ход когти и клыки.

И в этом третьем, брутальном варианте триумф выгрызал тот, кто глубже препарировал домен разума, чья воля была выкована из стали и кто мог дольше удерживать драконью ипостась, не срываясь в безумие. Разумеется, при условии, что враг благоразумно не сверкнет пятками.

Однако на ангельском эшелоне правила игры менялись в корне. Будучи полноправными мифическими бестиями, мериться лимитами драконьей формы становилось бессмысленно. На первый план выходила «Проницательность». Тот, кто виртуознее нащупывал зияющие бреши в душе противника, лепил из них леденящий кошмар и бил точно в самую больную мозоль рассудка — тот методично, дюйм за дюймом крушил ментальную оборону, доводя жертву до сумасшествия или банально сводя её в могилу от страха.

Поскольку Одри барахталась в тех же самых грезах, пусть этот морок и не брал её на мушку, девушку всё равно неминуемо накрыло бы рикошетом. Её рассудок подвергся бы шквалу чужих эмоций, эманаций и заоблачных статусов, а то и вовсе пожрала бы хтоническая скверна.

Прямо сейчас она кристально ясно отдавала себе отчет: тот кошмар, что сплел господин «Гнев», являл собой Древнего бога Солнца — первобытный, глубочайший ужас, грызущий душу Эрихога. И параллельно с этим всесокрушающая аура Владыки бесконтрольно, ревущей лавиной отравляла всё вокруг, грозя затопить весь лабиринт сновидений без остатка.

Дойди до этого, и стоило бы Одри вынырнуть из сна — она либо превратилась бы в конченую психопатку, напрочь лишенную талантов к исцелению душ, либо мутировала бы в гротескное неполное мифическое существо. Слетев с катушек, она стала бы одержимой тварью, рвущей на куски всё живое в радиусе досягаемости.