— По словам возницы, та улочка показалась ему до одури диковинной. Бедолага даже растерялся, решив, что наглухо заплутал в потемках.

— И лишь выкатившись за пределы этого переулка, кучер с облегчением констатировал, что округа вновь обрела до боли знакомые, привычные очертания.

— Мои ищейки скатались с ним на то самое место для следственного эксперимента. Увы, как они ни рыли землю носом, той призрачной улицы и след простыл.

Сио едва уловимо, глубокомысленно кивнула. Свинцовым, полным леденящей суровости тоном она подытожила:

— Картина железобетонно, до мельчайших деталей бьет с предыдущими агентурными сводками о механике прохода в Утопию.

— Полковник, вы клоните к тому, что в эту Утопию можно прошмыгнуть или выбраться из нее через любую заурядную улочку в абсолютно любом мегаполисе? — с легкой долей недоверия переспросил Локк, чей рассудок всё еще пасовал перед столь абсурдной концепцией.

Сио на долю секунды погрузилась в раздумья, после чего отозвалась:

— На первый взгляд, всё обстоит именно так. Вот только меня не отпускает стойкое, сверлящее чувство, что здесь кроется какой-то подвох… Ума не приложу, как именно Утопия наводит мосты с совершенно разными точками мира и на что опирается, дабы запеленговать нужные координаты…

Её голос плавно сошел на нет, уступив место глухому бормотанию, а затем начальница вновь перевела прицел на Локка:

— Ступай и обрадуй Венделла: грядущие полмесяца бедолага будет куковать здесь, в наших застенках, вплоть до того момента, пока та проклятая повестка не превратится в просроченную макулатуру.

— Слушаюсь, полковник! — Локк без малейших промедлений крутнулся на пятках и благополучно покинул кабинет.

Что же до самого Венделла, то он воспринял этот приказ полковника Деречи без единого писка или тени недовольства. Да что там, положа руку на сердце, лишь здесь, под монументальными сводами штаб-квартиры МИ-9, он мог нащупать хоть жалкие крохи безопасности.

Его временным пристанищем стала наспех переоборудованная караульная каморка, сквозь чье скромное окно открывался весьма сносный вид на внутренний дворик: зеленый газон, кустарники да россыпь деревьев.

Бросив мимолетный взгляд наружу, разведчик внезапно выхватил среди ветвей непроницаемо-черную ворону. Птица недвижно застыла на суку, в абсолютном, пугающем безмолвии сверля его своими глазами-бусинками.

…………

С наступлением ночи Банси погружался в поистине первобытный, удушливый мрак. Звенящую тишину лишь изредка рвали истошные крики ворон да жалобные, надрывные вопли прочих морских птиц.

Верду неподвижно застыл у иллюминатора. Сверля тяжелым взглядом неумолимо надвигающиеся остовы гниющих причалов и вымерший, обращенный в беспросветные руины полис, мужчина физически ощущал, как его душу всё сильнее сдавливает свинцовый прессинг.

Спустя несколько изматывающих дней морской качки пиратская лоханка, на которой он купил место, наконец-то подобралась вплотную к порту Банси.

Еще поутру капитан с бритвенной лаконичностью предупредил Верду: посудина бросит якорь от силы на пару часов. Если пассажир затянет кота за хвост и опоздает к отплытию — ему придется куковать на этом проклятом, выжженном дотла острове, дожидаясь случайного попутного судна, которое может не нагрянуть и до скончания времен.

С шумом, глубоко втянув в легкие солоноватый воздух, Верду наконец отвел взор от мертвых пейзажей и сноровисто скинул куртку.

Вслед за этим он отщелкнул замки саквояжа, выудил оттуда весьма диковинную, дышащую седой древностью черную мантию и немедля натянул её на себя.

Одеяние было сплошь расшито витиеватой вязью из золотых и серебряных нитей, а ткань густо пестрела россыпью разношерстных, размером с рисовое зерно самоцветов. То был не что иное, как один из Запечатанных артефактов, пылившихся в закромах династии Авраам.

Благополучно завершив все приготовления, Верду покинул борт пиратского судна, шагнув прямиком в окутанные мраком пределы порта Банси.

По мере его продвижения древняя мантия то и дело судорожно, словно удавка, сжималась на его теле. В такие минуты артефакт сдавливал его до посинения лица, доводя бедолагу едва ли не до голодного обморока и наглухо перекрывая кислород.

Продираясь сквозь обломки и сверяясь с купленной втридорога картой, Верду вскоре выбрел к руинам того самого здания, что некогда служило городским телеграфом. Прямо посреди развороченной, вымощенной битым кирпичом пустоши его взгляд споткнулся о две кричаще-багровые, так и не потускневшие от времени лужи. Кровавые пятна выглядели так пугающе свежо, словно пару бедолаг только что пустили под железобетонный пресс, стерев их плоть в мясной фарш.

Аккурат подле этих жутких следов, на чудом уцелевшем огрызке каменной стены, красовалась высеченная фреска: облаченное в глухие латы гротескное чудовище с головой осьминога гордо попирало ногами морские валы, намертво сжимая в щупальцах тяжелый трезубец.