Очередной камень сорвался с самого края отвесного обрыва, с гулким плеском канув в пучину топи.

В следующую же секунду на поверхность всплыл исполинский пузырь. Он абсолютно бесшумно лопнул, исторгнув из своих недр младенца, с ног до головы перепачканного густой кровью и слизью.

Гротескное дитя, судорожно барахтаясь и покачиваясь на волнах, подплыло к отвесной скале, отчаянно силясь вскарабкаться наверх.

Хрусь!

Каменный карниз под ногами Эмлина Уайта с треском осыпался. Потеряв опору, вампир полетел вниз, в бездонную пропасть, навстречу кипящей трясине.

Этот вампирский граф, словно ошпаренный, пулей вынырнул из липкого кошмара. Тяжело дыша, он с дикой смесью первобытного ужаса и глухого недоумения затравленно заозирался по сторонам.

Лишь удостоверившись, что он благополучно возлежит в собственных покоях, а со всех сторон на него взирает целая прорва до боли знакомых кукол всевозможных мастей и размеров, Эмлин с шумом, протяжно выдохнул. Его лицо налилось свинцовой суровостью, и он едва слышно пробормотал:

— А морок-то оказался с двойным дном.

Будучи полноправным «Королем-Шаманом», в тайнах домена сновидений он разбирался как в своих пяти пальцах.

«Неужто это и есть то самое хваленое „божественное откровение“? Вот только подлинной сути я так и не уловил…» Пробарахтавшись в пучине этих раздумий с добрую минуту и так не нащупав разгадки, Эмлин благоразумно решил не ломать голову над этой дичью. Задвинув проблему на задворки сознания, он вознамерился при случае выпытать ответ у епископа Утравски.

…………

Давно сбросившая свой леденящий кровавый окрас и растерявшая безупречную округлость луна заливала сад собора Морской Волны призрачным, зыбким серебром.

Элджер небрежным жестом выхватил из принесенного шквальным порывом ветра потока воздуха смятую записку. Сноровисто развернув пергамент, моряк пробежался по строчкам:

«Верду рыет землю носом в поисках пиратского или контрабандистского судна, держащего курс прямиком на Банси».

Как-никак, порт Банси всё еще лежал в глухих руинах, и ни один пассажирский лайнер не совался в ту проклятую гавань. А поскольку Верду маниакально берег лимит на использование «Телепортации», бедолаге не оставалось ничего иного, кроме как прибегнуть к столь сомнительным, теневым лазейкам.

В Банси? Элджер сурово свел брови на переносице.

Ему ли не знать, какую леденящую кровь изнанку таит в себе этот полис. Вот только какого дьявола Верду приспичило совать нос в ту дыру, моряк решительно не брал в толк.

Там ведь давно шаром покати, выжжено дотла!

«Впрочем, нет. Пускай Церковь и сровняла Банси с землей, выжечь тамошнюю первобытную чертовщину под корень так и не удалось. Да и по правде говоря, церковники в те времена так и не докопались, какая именно хтоническая жуть пряталась в недрах порта…» Будучи полноправным кардиналом, Элджер нынче располагал допуском к изрядной доле казенных архивов. В том числе и к тем пухлым томам досье, что описывали карательную операцию Церкви Повелителя Бурь в том злополучном полисе.

Ко всему прочему, благодаря откровениям господина «Шута» вкупе с агентурными сводками от «Мира» Германа Воробья, багаж его знаний об этой аномалии был куда солиднее официального.

Скрупулезно взвесив все за и против, Элджер молниеносно выковал план действий. Моряк вознамерился подрядить свою негласную гвардию теневых бойцов, дабы те ювелирно подкинули Верду подходящую пиратскую посудину.

В подобных теневых махинациях Элджер собаку съел. Он знал всех нужных воротил и дергал за правильные ниточки так виртуозно, что светить собственным лицом или козырять своим именем ему совершенно не требовалось.

Как-никак, на архипелаге Ротсид термины «контрабандист» и «отпетый пират» испокон веков были железобетонными синонимами.

Глава 1335 «Я»

Сидя на жестком стуле в полицейском участке, я безучастно наблюдала за двумя констеблями в черно-белой клетчатой форме напротив. Их рты то открывались, то закрывались, словно они силились донести до меня какую-то мысль.

Тот, что сидел слева, сохранял на лице ледяную, высеченную из камня маску — видать, успел вдоволь насмотреться на чужие беды. А вот его напарник справа выглядел еще совсем зеленым юнцом, и в его взгляде сквозило неподдельное, робкое сочувствие.

Никаких душевных мук я не испытывала, равно как и не жалела о том роковом ударе ножом. В то самое мгновение на меня даже снизошло невыразимое облегчение, а брызнувшая на кожу горячая кровь показалась истинным, дарованным свыше искуплением.

Грызло меня лишь одно: какого дьявола в юности я с таким фанатичным остервенением гналась за звонкой монетой, безжалостно пустив в расход собственную гордость, тело и свободу.

За эти дни, проведенные в полицейских застенках, на меня снизошел долгожданный покой. Выкроилось время с головой уйти в эти раздумья, препарировав их куда глубже и дотошнее, чем за все минувшие годы: