Изувеченная взрывами площадь зияла глубокими оспинами воронок. Бригады рабочих лишь-лишь приступили к расчистке завалов, а жалкая горстка белых голубей, невесть какими путями переживших бойню, уже успела вернуться, робко топчась по некогда родной брусчатке.

Бегло окинув округу цепким взором и так и не нащупав ни одного лоточника с кормом, Клейну не оставалось ничего иного, кроме как выудить горсть снеди прямиком из пор истории, небрежно бросив её на землю.

Пока голуби суетливой стайкой слетались на угощение, юноша пересек площадь. Переступив порог храма, чья колокольня нынче щеголяла строительными лесами, он привычным жестом облюбовал себе местечко в самом авангарде главного молитвенного зала.

Мазнув взглядом по монументальной святой эмблеме — багровой луне в россыпи мерцающих звезд — Клейн снял цилиндр. Благоговейно сцепив пальцы в замок, он смежил веки, всецело отдавшись умиротворяющему, звенящему покою этих сводов.

Клокочущий в душе шторм эмоций медленно, дюйм за дюймом оседал на дно, и юноша поймал себя на мысли, будто он и впрямь искренне, от всего сердца бьет поклоны божеству.

В эту самую секунду под своды собора шагнул Леонард. Его черные как смоль волосы изрядно отросли, а изумрудные глаза, казалось, налились пугающей, бездонной глубиной. Облаченный в классический черный плащ и щеголяющий в красных перчатках, поэт неспешно миновал проход. Добравшись до Клейна, он опустился на скамью, благоразумно оставив между ними зазор в пару сидений, и погрузился в безмолвную молитву.

Спустя какое-то время, разорвав абсолютную, свинцовую тишину, Клейн распахнул глаза. Плавно поднявшись на ноги и водрузив цилиндр на голову, он невозмутимо прошел прямо перед Леонардом.

Едва он поравнялся с выходом, Леонард неспешно поднялся со скамьи и тенью скользнул следом.

Вышагивая друг за другом, они в считанные мгновения миновали порог храма, оказавшись в тихом уголке залитой светом площади.

Леонард устремил задумчивый взгляд на жалкую горстку топчущихся по брусчатке белых голубей и, словно обращаясь в пустоту, глухо проронил:

— Ныне я ношу чин старшего дьякона «Ночных Ястребов». Буквально на днях отбываю обратно в Священный Собор — предстоит недолгое обучение и получение причитающихся моему рангу святых реликвий.

На самом излете этой мировой мясорубки он удостоился экстренного, полевого возвышения, благополучно шагнув на четвертую Последовательность и став «Ночным стражем».

— Вот только бьющей через край радости в твоем голосе я не слышу, — отозвался застывший с ним плечом к плечу Клейн. Сыщик даже не повернул головы, всё так же неотрывно созерцая птиц.

Поэт лишь горько, с едкой самоиронией усмехнулся:

— Я напрочь лишен права на недовольство.

— Меня банально грызет одна мысль: эта божественная бойня свернулась до пугающего стремительно, да и финал оказался совершенно непредсказуемым. Уж не красноречиво ли это вопиет о том, что все наши былые поражения, все те невыносимые лишения, что выпали на долю обывателей — были лишь виртуозной кровавой наживкой в чужой игре?

— Еще до сегодняшнего рассвета я рассуждал в точности так же. Мою душу точно так же рвали на куски глухое непонимание и клокочущая ярость. Вот только сейчас… сейчас я попросту забрел в тупик. Быть может, всё это было… неизбежной, фатальной необходимостью, — Клейн благоразумно не стал кривить душой, выложив всё как на духу.

Леонард провалился в звенящее молчание на пару долгих секунд. Опустив взор на суетливо снующую прямо под ногами белую птицу, он глухо проронил:

— Старик сказал мне слово в слово то же самое…

Не дав собеседнику и шанса вставить реплику, юноша искоса мазнул тяжелым взглядом по бывшему сослуживцу:

— Ты уже вскарабкался на ангельский престол?

Паллес Сороастр еще загодя шепнул ему, что все те грандиозные маневры, которые Клейн проворачивал доселе, служили ничем иным как фундаментом для прорыва в ангельский эшелон.

— Истинно так, — Клейн ответил едва уловимым, медленным кивком. — Вот только этот статус не несет в себе ни заоблачной славы, ни упоительной мощи. Лишь разрывающую агонию, леденящее проклятие и свинцовый груз ответственности.

— С какой стати? — на чистых инстинктах выпалил Леонард.

Клейн благоразумно не стал рубить сплеча. Понурив голову и скользнув нечитаемым взором по собственной тени, стелющейся у ног, он круто развернулся и зашагал прочь, направляясь к выходу с площади.

Отмахав пару-тройку шагов, он, даже не обернувшись и по-прежнему обращаясь к поэту спиной, проронил так тихо, словно мыслил вслух:

— Ты ведь почти стопроцентно помнишь ту самую фразу.

— Мы — стражи, но в то же время мы — жалкие бедолаги, вынужденные денно и нощно биться со смертоносными угрозами и подступающим безумием.