— Добро.

Не теряя времени, он мерно зашагал к лачуге, вскоре выудив из её недр массивный, изъеденный ржавчиной антрацитовый топор.

— Я проведу вас, — бросил он, вперив немигающий взор прямо в незримого для заурядных глаз фантома.

Лицо его оставалось непроницаемой, застывшей маской, лишенной малейшего проблеска эмоций.

— Заметано, — отозвалась девушка с опушки первобытного леса, заставив сухой, надтреснутый голос вновь эхом раскатиться вокруг бесплотного посланника.

Вымахавший под метр девяносто, но нынче выглядевший донельзя истощенным и сухопарым, Эдвардс покрепче перехватил топор. Размеренно чеканя шаг за хижину, он монотонно обронил:

— Это совсем близко.

— Держите ухо востро по пути.

Бернадетт тотчас же дернула за ниточки «Незримого слуги», заставив его тенью пристроиться за спиной облаченного в вычурные, роскошные одеяния рыцаря.

Гуськом продираясь сквозь дикие дебри, девушка внезапно забросила очередную удочку:

— Дядюшка Эдвардс, а кому вы били поклоны на той самой поляне?

Проводник даже не обернулся. Ни на йоту не сбавляя мерного шага, он отчеканил:

— Его Величеству.

У плетущейся в добрых двух тысячах метрах позади Бернадетт судорожно дернулась бровь. Девушке потребовалось целых три секунды, чтобы титаническим усилием воли усмирить клокочущий внутри шторм эмоций.

Удержав ледяной фасад, она безжалостно продолжила допрос через фантома:

— И дядюшка Уильям со своей братией тоже возносили молитвы Ему?

Шаг мертвеца на долю секунды сбился, однако он по-прежнему стоял спиной к призраку и пронзающему пространство «Оку Проницания».

— Нет.

Его поступь замедлилась, словно он мучительно подбирал нужные слова:

— Я ни сном ни духом не ведаю, кому они там бьют челом…

Глаза «Королевы Мистики» слегка прищурились, будто ей удалось выхватить мимолетную рябь на реке судьбы.

Благоразумно оборвав расспросы, она велела «Незримому слуге» безмолвной тенью следовать за проводником. Они петляли меж исполинских, темно-изумрудных стволов и усеянного хищными шипами антрацитового кустарника, неумолимо забирая к горному пику острова.

Спустя жалкие четыре-пять минут лесной массив впереди как корова языком слизала.

И это было отнюдь не плавное поредение дебрей, сходящее на нет. Исполины-деревья обрывались резко, словно наглухо отрезанные по незримой, строгой черте.

За этим эфемерным барьером вздымалась скала в несколько сотен метров высотой. Её верхушка точно так же утопала в густой шапке темно-изумрудных, почти черных деревьев, отчего издали пик безупречно сливался с лесом, напрочь лишая шанса распознать рельеф.

Впрочем, тот фасад скалы, что смотрел прямо на Эдвардса и Бернадетт, зиял абсолютно голой породой: добрая половина монолита была грубо выпотрошена изнутри.

В самом чреве горы гордо высилась непроницаемо-черная усыпальница, подавляя своим монументальным, первобытным величием.

Львиную её долю составлял нетронутый природный камень, и лишь местами угадывались следы ювелирной, искусной резки. Этот шедевр архитектуры кристально ясно воплощал концепцию: «гора — это гробница».

Посему её очертания в корне расходились с классическими пирамидальными усыпальницами. Твердыня скорее напоминала суровый, гордый пик: пускай и лишенный идеальной симметрии, но зато дышащий абсолютной, циклопической грандиозностью.

Одному богу известно, источала ли гробница некую леденящую ауру, выжигающую флору, или же Эдвардс денно и нощно блюл тут чистоту, но на её фасаде не ютилось ни единого жалкого сорняка. Не было здесь и тех цепких лиан, что густо оплетали остальные скалы.

Благодаря этому Бернадетт, пустив в ход «Око Проницания», смогла воочию, без малейших преград разглядеть высеченную на стенах вязь символов и письмен. А заодно и те самые монументальные, вымахавшие на добрых тридцать метров ввысь каменные створки, словно выкованные под стать исполинам.

Эта таинственная вязь была ей до боли знакома. Стоило лишь бегло прочесать её взглядом, как девушка безошибочно выхватила фрагменты отцовского «Гражданского кодекса», манифесты о тех самых заложенных им новых социальных устоях, а то и вовсе голые чертежи его гениальных изобретений.

Пока «Королева Мистики» скрупулезно препарировала каждую деталь, парящий над серой мглой Клейн вынес железобетонный вердикт: сомнений нет, перед ними та самая, девятая и последняя тайная усыпальница великого императора Рассела!

По своей архитектуре она до одури смахивала на те катакомбы, что юноша воочию лицезрел в руинах Тюдора, источая то же самое первобытное величие и гротескную, извращенную эстетику «Темного Императора».

Вынырнув из лесной чащи и миновав ту самую незримую границу, Эдвардс застыл как вкопанный на подступах к монументальной гробнице.