Но теперь я всегда буду помнить тот раз, когда у меня полностью встал, пока я слушал, как студентка рассуждает о взаимосвязи социального конструктивизма, искусства и смерти.

Мой член пульсирует.

Интеллектуальная дискуссия с Рейной заставляет мой членпульсировать .

И если я не пошевелюсь, она увидит выпуклость на моих брюках, и мне обеспечена встреча с деканом первым же делом с утра.

Рейна, должно быть, понимает, что что-то не так, потому что она хмурится, когда я наклоняюсь вперед, чтобы упереться локтями в колени и сцепить руки в замок.

— Какая вторая часть? Что в этом сентиментального?

Черт возьми, у меня только что сорвался голос?

Ее взгляд опускается в пол.

— Мама любила «делать все красивым». Когда я росла, она обожала наряжать меня в розовое, и ее жутко веселило, когда я устраивала из-за этого истерики. — Она грустно улыбается сама себе, снова переводя взгляд на меня. — Но я былапацанкой . — Она показывает воздушные кавычки. — Мне нравились ужастики, фантастика и все те вещи, которыми маленькие девочки интересоваться не должны.

Рейна откидывается на спинку стула, выглядя более расслабленной, чем когда-либо прежде, словно мы старые друзья, делящиеся историями.

Еще одна вещь, от которой я получаю слишком много удовольствия.

Эрекция никуда не денется, но мне нравится слушать о ее жизни гораздо больше, чем профессору следовало бы слушать о своей студентке. Это та часть ее, которую она не переносила на бумагу, и она отдает мне этот кусочек себя только для того, чтобы я его хранил и изучал, и мне хочется гораздо большего.

— Мама была старой закалки, с традиционными взглядами на некоторые вещи. Ну, знаете, вроде того, что девочки должны играть в куклы, всегда сидеть со скрещенными ногами, носить милые платья и всегда выглядеть опрятно. Выйти замуж и завести семью, даже если сама она не...

Она умолкает. Мне хочется расспросить подробнее, но я не имею права лезть в это.

— В общем, однажды ночью мама поймала меня за просмотром фильма, который мне нельзя было смотреть. Она сказала, что он не для девочек, потому что слишком страшный. Я спросила ее, что сделало бы его менее страшным, и она ответила: «Если бы он был розовым». Думаю, я вспомнила тот разговор, когда определялась со своим проектом.

— Вот почему всегда лучше услышать это напрямую из первоисточника. — Я стискиваю зубы, чтобы сдержать улыбку. — А чернила? Ты назвала свой проект «Розовые чернила», но ни разу не использовала их ни в одном из своих фильмов.

— Никто раньше меня об этом не спрашивал.

Рейна с тем же успехом могла бы ударить меня под дых, потому что это возымело бы тот же эффект, что и улыбка, расплывающаяся на ее лице. Она сияет так, будто от нее исходит вся сила небес.

Теперь я понимаю, почему люди говорят, что улыбка может сбить с ног. Я никогда толком не видел красоты в движении мышц, кроме того, как создаваемый контраст придает объем и наделяет объект эмоциями.

Но под резким светом от экрана монитора на фоне теплого сияния окружающих ламп я вижу это, и это действительно прекрасно. Я мог бы смотреть часами и бесконечно чувствовать, как свет проникает в темноту моей души, и пока наблюдаю за движением ее губ, я начинаю понимать, что такое зависимость — когда ты приползаешь обратно за дозой кайфа, способный тебя погубить.

— Чернила оставляют пятно, и если потереть его достаточно сильно, оно исчезнет для невооруженного глаза, но его следы всегда будут оставаться, пока ты знаешь, где искать. Это отсылка к скорби и вечному отпечатку смерти.

Моя грудь тяжелеет, пока я слушаю ее слова, потому что знаю, что мне крышка. Я никогда не оправлюсь после Рейны. Никогда не излечусь. Никогда не смогу жить дальше.

Мне нужно бежать как можно дальше и проложить между нами океан, чтобы у меня появился хоть какой-то шанс вытравить эту болезнь из своего тела.

Она приподнимает плечо.

— И что касается вашего второго замечания: с чернилами чертовски трудно работать, и у них не такая консистенция, как у крови.

Я усмехаюсь. Моей первой догадкой было то, что она намеревалась использовать чернила, но быстро пошла на попятную.

— Твоя мать поддерживала твою тягу к мрачному, когда ты стала старше? — Я не могу остановиться в желании узнать больше.

Это сияние тускнеет, и я жалею, что спросил.

— Когда я росла, она была счастлива, пока была счастлива я, но я знала, что она никогда не понимала моих интересов... или того, как я к ним пришла.

— Как же ты пришла к тому, что тебе нравится смотреть на убийства и воссоздавать их?

Карие глаза приковывают мой взгляд, и без тени смущения или сожаления она отвечает:

— Думаю, во мне с самого рождения было что-то не так.

И это, пожалуй, моя самая любимая черта в ней.

— Некоторые люди просто были созданы такими.

— Это может быть еще хуже, потому что значит, что есть кого винить.