— Вы не можете просто так хватать вещи из моей... — Она тянется к моей руке, и я задерживаю дыхание в надежде, что она сократит расстояние. Мой пульс бешено колотится, когда она опускает руку обратно на колени, так и не коснувшись меня.

Я кручу шприц-ручку в руке, пока не нахожу маленькую черную надпись. Срок годности истекает через два месяца.

— Он у тебя один?

Она кивает.

— Мне нужен только один.

Неверно. У нее всегда должен быть один в сумке и еще один в кармане.

А также по одному в каждом помещении, куда она заходит, и на каждой паре, которую она посещает. Еще одно упущение со стороны университета.

— Какие именно орехи тебе нельзя есть?

— Эм, только древесные.

Я готов признать собственные недостатки. Незнание видов орехов — один из них. Факт, который изменится до конца сегодняшнего дня.

Ее горло вздрагивает, и предательская, мучительная, извращенная часть моей психики рисует картину: она лежит на спине, запрокинув голову за край, пока я смотрю, как она задыхается от каждого дюйма моего члена, который я в нее ввожу. Не совсем то, о чем стоит думать, когда обсуждаешь анафилаксию.

— Что вы здесь делаете?

Мой взгляд переключается на ее глаза. Блять. Если я простою так еще хоть секунду, когда ее рот находится на уровне моего паха, она увидит, что со мной делает.

Снова вторгаясь в ее личное пространство, я опускаюсь на стул рядом с ней и принимаюсь читать сценарий, который она мне так и не предложила показать.

— О-оно не очень хорошее. Это еще черновик. Так что не судите его — или вообще не читайте. Я просто набрасываю скелет, — выпаливает она, но, кажется, не решается подвинуться ближе; ее взгляд мечется между мной и двумя дюймами пространства между нашими коленями.

Ее чертово горло снова вздрагивает.

Буквально ничто не мешает мне свалить обратно в свой кабинет, потому что, бог свидетель, у меня полно дел. Ни одно из которых не включает в себя мысли о том, как я буду трахать ее в горло.

Вместо этого, совершая поступок, который можно назвать только сознательным самосаботажем, я киваю на документ на экране.

— Кто-нибудь умирает в нем?

Она моргает, открывая и закрывая рот, пока не понимает, о чем я.

— Нет, но кто-то отрезает себе ногу, — говорит она скептически.

— Как? —Не «почему».

Она тоже это замечает, судя по тому, как сузились ее глаза.

— Топор.

Я хмыкаю.

— Что? — Рейна скрещивает руки на груди, и я проклинаю всех существующих богов, когда от этого движения ее грудь приподнимается над вырезом шоколадно-коричневого платья, а —черт побери — юбка задирается на бедрах. — Вы думаете, это ненормально и отвратительно?

Я хмурюсь. Лично мне очень не нравится намек на то, что кто-то мог сказать ей такое.

— Нет, я хотел сказать, что это клише. Почему не обычная пила по дереву?

Ее губы складываются буквой «о», и мягкий румянец, коснувшийся ее щек ранее, вспыхивает розовым. Как будто в ее глазах загорается свеча, потому что она оживляется, а линии вокруг ее фигуры смягчаются.

Она качает головой.

— Слишком долго.

Верно. И грязно.

— Бензопила быстрее.

— Но недостаточно лично.

— Тесак, — предлагаю я.

Мягкая ямочка образуется между ее бровями. Такое же выражение появляется у нее всякий раз, когда она о чем-то напряженно думает на занятиях.

— Нож для хлеба был бы чем-то комичным — или нож для сыра.

Едва заметная ухмылка кривит ее губы, когда она говорит, и мне стоит огромных усилий сдержать свою.

— Столько же времени, сколько и пила.

Ее длинные волосы скользят по плечам, когда она наклоняет голову в сторону.

— Мне даже любопытно узнать, что из этого было бы быстрее.

Не предлагай выяснить это для нее , говорю я себе. Но мысленно делаю пометку узнать ответ. Для себя, разумеется. Профессиональное любопытство.

Ирония ситуации от меня не укрывается. Она изучает композицию, я совершенствую разложение.

Я пожимаю плечами.

— Ставлю на нож для хлеба. Хват хуже, но лезвие прочнее.

— Хм. Хорошая мысль. — Она поджимает губы, и их уголки приподнимаются вверх. — Вообще-то, может сработать. По сюжету он каждое утро делает себе тосты, это часть его монотонной рутины.

Она практически с ложечки скармливает идеи для моей работы. Кажется, у меня в черном списке как раз завалялся повар.

— В этой работе кровь тоже будет розовой?

Ее брови взлетают вверх. Мне не нравится, что я не понимаю причины ее шока от такого простого вопроса.

— Приберегу ее для ваших занятий. Брэдфорд ее возненавидел. — Она закатывает глаза.

Я усмехаюсь, рискуя откинуться на спинку стула теперь, когда больше не рискую ткнуть ей членом прямо в глаз.

— Брэдфорд не способен разглядеть талант.

— А вы способны?

— Да.

Мое творчество, может, и покатилось к чертям, но глаза у меня все еще есть.