Хорошо, потому что водителю такси суждено прожить еще один день. Плохо, потому что я, кажется, окончательно теряю рассудок. Она повсюду, куда бы я ни бросил взгляд, даже если на самом деле ее нет рядом.

За те три дня, что мы не виделись, мой разум ни на мгновение не переставал прокручивать сцену того, как она завороженно смотрела на мою картину «Падший ангел», и то, с каким видом она по-хозяйски осматривала место моего преступления. Я до сих пор отчетливо вижу ту едва заметную морщинку у нее на лбу и изгиб ее бровей. Даже то, как сосредоточенно она слушает мою речь на занятиях, — будто я не бесталанный ремесленник, — поглощает все мои мысли без остатка.

Не говоря уже о еечертовых ногах.

Я с силой потираю лицо, отбрасываю шарф и перчатки на диван и тяжело опускаюсь в офисное кресло. В ушах до сих пор стоит звон от бесконечных криков на футбольном матче Спенсера. У меня не было ни времени, ни терпения, ни сил на подобные представления, но он просил меня прийти, и я не смог отказать.

В затылке зарождается глухая пульсация, когда я вхожу в университетский портал. Мне совсем не хочется возиться с проверкой работ — это еще одна обязанность по курсу, который достался мне в наследство против воли. Курсор замирает над именем в самом начале списка, выстроенного по алфавиту. Имя Рейны находится почти в конце, и, скорее всего, я добрался бы до нее не раньше, чем через неделю. Это означало бы семь мучительных дней в догадках, создала ли она видео по мотивам приготовленного мною убийства или выбрала чье-то другое.

К черту всё.

Я нажимаю на ее имя. Один раз. Второй. Третий раз нетерпеливо щелкаю дважды. Пальцы выстукивают дробь по столу, пока я сверлю взглядом вращающийся круг в центре экрана. Неужели мой компьютер всегда был таким медленным?

Реконструкции Рейны не являются точными копиями моих деяний, скорее она вплетает в них основополагающие темы, создавая мостик, пока они не становятся полностью ее собственными творениями.

Критерий этого задания исключает любое использование диалогов или музыки, и я ни капли не сомневаюсь, что она блестяще справится с этой задачей. Среди всех моих студентов именно она подает самые большие надежды.

Фильм открывается тремя гулкими ударами в полной темноте. Затем дверь распахивается, являя взгляду молодого человека, безмолвно слушающего что-то в телефонной трубке. Героя принимают в неопрятной гостиной, залитой желтым светом. Я наблюдаю с изрядной долей скепсиса за тем, как камера следует за хозяином на кухню, перемещая фокус с его рук на лицо, пока он готовит две чашки кофе. Когда он насыпает порошок в одну из кружек, из-под длинного рукава рубашки протагониста выглядывает татуировка в виде анатомического сердца.

Стоило герою сделать пару глотков предложенного напитка, как он медленно заваливается на бок с полуприкрытыми глазами.

Возможно, все это было случайным совпадением. Вполне вероятно, что она расследует и воссоздает любое убийство, которое сочтет вдохновляющим. Я никогда не использовал наркотики подобным образом, не говоря уже о том, чтобы находиться в положении, когда жертвы доверяют мне настолько, чтобы пить приготовленное мною.

Отсутствие связи с моими делами становится еще более очевидным, когда главный герой бросает тело в багажник машины и едет через город, минуя шумные улицы, заваленные мусором тротуары и ухоженные дома из бурого камня, направляясь к подвалу, залитому кроваво-красным светом.

Все звуки затихают, остается только эхо шагов в бетонном помещении.

Только однажды я перевозил объект в другое место, и то по особому распоряжению Шепарда. Никаких подвалов в моей практике тоже не было.

Ничто из этого не соответствует моему почерку.

Глоток воды не помогает избавиться от горького привкуса во рту при мысли о том, что Рейна могла черпнуть вдохновение у другого убийцы. Она стала первой, кто распознал систему в моих преступлениях, но я заблуждался, полагая, что она находит мои работы особенными или уникальными.

Впрочем, это не имеет значения. Я все равно обязан выставить ей оценку.

Похититель усаживает мужчину, находящегося в полубессознательном состоянии, на стул, даже не утруждая себя тем, чтобы связать его. Это режиссерское решение кажется намеренным, хотя я пока не до конца понимаю его смысл.

Рейна снова выбирает крупный план рук похитителя, замерших в нерешительности между молотком, поварским ножом и плоскогубцами. И снова татуировка сердца показывается на мгновение, когда он тянется к ножу, а затем кадр сменяется крупным планом его лица.

В глубине моего сознания начинает формироваться догадка, которую я пока не могу четко сформулировать. Я видел ее предыдущие работы. Выбор точек фокусировки слишком преднамеренный, чтобы быть случайным.

Сцена сменяется кадром из-за плеча похитителя, где от жертвы виден только силуэт. Поигрывая ручкой на столе, я наблюдаю, как лезвие окрашивается в янтарный цвет под пламенем паяльной лампы. Яркая вспышка желтого в красной комнате.