Адреналин заставляет мои руки мелко дрожать, пока я лихорадочно ищу в сумке электрошокер. Он выскальзывает и падает на камень, и этот звук эхом разносится по туннелю.

Я перестаю дышать.

Шаги прекращаются. Тишина.

Я замираю. Рука дрожит в воздухе. Они прямо за углом. Я слышу их. Они поймали меня, и теперь убьют.

Только когда голос звучит снова, я решаюсь схватить шокер с пола и прижать его к груди.

— Возможно, я недостаточно ясно выразился. Слияние состоится. Я сказал, оно состоится, и ты сделаешь все необходимое, чтобы оно прошло по плану…

Я задерживаю дыхание, зажимая рукой рот и нос, чтобы оставаться абсолютно бесшумной. Свет пробивается сквозь ткань, скрывающую меня. Он становится ярче с каждым шагом. Он прямо здесь, передо мной.

Он молчит. Почему? Кровь шумит в ушах, крича о моей неминуемой гибели.

Слезы жгут глаза, и одна острая, как лезвие, капля скатывается по щеке. Я ввязалась в дело, которое мне не по зубам. Вот почему Лоуренс предостерегал меня держаться подальше. Вот почему Мэддокс просил меня перестать копаться в делах его жертв.

Внезапное осознание вызывает тошноту. Что, если они знают, что я вышла на их след, и это был не Мэддокс, чье присутствие я ощущала последние несколько недель?

Шаги разносятся по туннелю, становясь тише, когда он проходит мимо меня.

— Конгрессмен Уоллес проголосует «за», а если нет — ты позаботишься о том, чтобы он передумал, не так ли?

Я делаю первый вдох, не смея пошевелиться на случай, если он обернется. Шокер продолжает дрожать у меня в руке.

— Хорошо. Не хочу слышать тебя, пока все не будет…

Он слишком далеко, чтобы я могла разобрать остальное. Становится все тише и тише, пока единственным звуком не остается мой бешеный пульс. Но я остаюсь на месте еще долго после того, как последнее эхо растворяется в холодном пространстве.

Только когда все мышцы сводит судорогой, я набираюсь смелости, чтобы выползти из-под ткани. Телефон с трудом реагирует на нажатия моих онемевших пальцев, и уходит много драгоценных секунд, чтобы снова включить фонарик. Медленно, бесшумно, как мышь, за которой охотится зверь, я покидаю свое укрытие.

Я начинаю было торопиться в обратном направлении, но останавливаюсь, когда свет фонарика выхватывает еще один сундук с эмблемой в виде сот. В голове начинается настоящая война.

Если слежка за серийным убийцей не закончилась моей смертью, то это точно закончится — а есть судьбы куда страшнее смерти. В книге о Крессвелле говорилось, что элита состояла в клубе пчеловодов, и все указывает на то, что традиция жива до сих пор. Слияния? Шантаж конгрессменов? Коррупция? Я в этой игре меньше чем муравей.

Но я пришла сюда не просто так. Я потратила все свое свободное время на поиски, расследования и обдумывание тупиковых версий. Возможно, это мой единственный шанс узнать больше. Я должна это сделать.

Одной рукой я обхватываю себя, чтобы сохранить тепло, а другой вожу из стороны в сторону, освещая путь, пока разворачиваюсь и продолжаю идти по туннелю в том же направлении, куда ушел мужчина.

Воображение играет со мной злую шутку: мне кажется, что длинная тень от мебели — это человек. Через каждые несколько шагов я замечаю очередной предмет с эмблемой улья. Ящики, знамена, книги, вазы; чем дальше я прохожу, тем чаще они попадаются, пока не исчезают совсем.

Я сворачиваю за поворот и замираю на месте. Во рту пересыхает, пока я медленно вращаюсь на месте. Это не просто туннель. Это катакомбы.

Ряды черепов и бедренных костей, сложенных у стены в виде арочного узора. Мои пальцы дрожат, сжимая телефон, когда я подхожу ближе.

Они выглядят настоящими и очень, очень старыми.

Я отступаю, резко разворачиваясь в ту сторону, откуда пришла. Еще не поздно сбежать и забыть все, что я видела.

И все же я иду вперед в поисках ответов, которые уже не вернут ни одного из моих родителей.

Несмотря на постоянный страх, пульсирующий в затылке, я открываю рот от изумления, рассматривая стену. Если отбросить кошмарность обстоятельств, это поистине поразительно.

Очень скоро катакомбы заканчиваются, упираясь в единственную дверь. Я зашла слишком далеко, чтобы отступать сейчас — по крайней мере, так я говорю себе. Я выключаю фонарик, ставлю телефон на запись, крепче сжимаю электрошокер, считаю до десяти и приоткрываю дверь.

Именно здесь встречаются эти «пчеловоды». Я знаю это так же хорошо, как свое собственное имя.

Осторожно расширяю щель, чтобы заглянуть внутрь — и мое сердце пропускает удар. Словно я прокралась в портал в иную вселенную и шагнула прямо в Версаль. Высокие расписные потолки, огромные мраморные колонны и хрустальные люстры, витиеватая золотая лепнина и панели. Резкий контраст с туннелем, по которому я только что прошла.

Какэто может находиться под Крессвеллом?

Вдохнув, я приоткрываю дверь шире, прислушиваясь, не выдаст ли какой-нибудь звук, что кто-то заметил мое вторжение. Ничего.