Она кивнула. “Тот же период, плюс-минус год. Я думаю, они знали друг друга. Возможно, работали вместе, но этот человек, похоже, не был в Академии. У другого почерк более неаккуратный. Злее. Ты поймешь, какие из них я имею в виду, когда доберешься до них ”.

Я снова взглянула на стопку, сердце забилось быстрее. - Тогда зачем моей бабушке чужие дневники?

- Я не знаю.

- Она никогда мне ничего этого не рассказывала, - сказал я.

“Я не думаю, что она кому-либо рассказала”, - ответила Белла. “И над чем бы они ни работали, это не было санкционировано. Многие из этих записей ссылаются на места и практики, которые больше не разрешены. Их не разрешали по крайней мере пятьдесят лет. И что-то еще. Я думаю, они пытались найти источник нестабильности в Академии. Или, может быть, это происхождение. Трудно сказать ”.

- Надеюсь, только для того, чтобы укрепить его.

Я перевернула еще одну страницу. Между двумя листами лежали засушенные цветы — увядшие, потемневшие от времени. Рядом с ними моя бабушка написала:

Цветет только тогда, когда нарушена лей-линия.

- Я думал, что знаю ее, - сказал я.

“ Ты знал, чем она поделилась, ” тихо сказала Белла. - Это не значит, что остальное было ненастоящим.

Я аккуратно закрыл журнал и положил его обратно в стопку.

“Я собираюсь прочитать их все”, - сказал я.

- Я так и думал, что ты согласишься.

Я оглядел комнату. Ни стульев, ни свечей, ни стойкого запаха теплого чая или огня. Только старые бумаги и секреты.

Но я зашел так далеко.

“ Я иду в свою комнату. Приходи туда, если тебе что-нибудь понадобится.

Я кивнул, выдвинул табурет из-под стола, сел и развернул следующий журнал.

Мир снаружи продолжал вращаться. Но здесь, в недрах Академии, были только я, слова моей бабушки и прошлое, с которым я еще не покончил.

Я прочитал половину первого дневника, прежде чем слова начали расплываться. Это была не просто усталость или плохое освещение. Это была огромная тяжесть всего этого. Каждая строчка бабушкиного закольцованного почерка давила мне на ребра, как камень. Она не записывала праздные мысли или студенческие сплетни. Это были тщательные заметки, наблюдения и теории. Такого рода письма исходят от человека, гоняющегося за тем, за чем он не должен был гоняться.

Я медленно закрыла книгу, прижимая руку к обложке, как будто она могла пульсировать теплом или повторять какое-то давно забытое заклинание. Кожа была теплой от моего прикосновения. В комнате стало тихо, еще тише, чем раньше. Как будто даже воздух знал, что лучше не вмешиваться.

Я встал, табурет мягко заскрипел по каменному полу, и потянулся. Журналы все еще стояли хрупкими башнями на столе. Но полки вдоль стен… до сих пор он мне не звонил.

Не было никаких наклеек. Никаких аккуратных разделов. Просто неровная россыпь старых переплетов, потертых свитков, разрозненных страниц, сложенных в потрескавшиеся папки. Такой беспорядок бывает только тогда, когда никто к чему-то десятилетиями не прикасался.

Я провела пальцами по ближайшей полке. Пыль прилипла к моим пальцам, как память. Некоторые книги были пожеваны по углам временем или чем-то менее поэтичным. У других были сломаны корешки, страницы разлетелись веером. Большинство из них были написаны от руки. Не предназначены для общественного пользования. Примечания. Сквозняки. Несколько были завернуты в ткань и запечатаны давно осыпавшимся воском.

Одна книга особенно привлекла мое внимание. Дело было не в крышке, которая была простой и в пятнах от воды, а в том, что она была зажата плотнее, чем другие, как будто ей здесь не место. Я попытался вытащить ее, но она не поддавалась. Я потянула сильнее, сдвигая книги вокруг него, и услышала тихий щелчок.

Какой-то звук за полкой.

Я застыл.

Я осторожно отступил назад и прижал руку к каменной стене за книжным шкафом. Щелчок был не воображаемым. Там был небольшой шов, едва заметный, но безошибочный. Стена не была сплошной.

Незакрепленный камень.

Мое сердце ускорило ритм, но не от страха, а от острого, затаившего дыхание любопытства, которое всегда приводило меня к неприятностям.

Я нажал снова. Камень слегка поддался. Я налег на него и повернул. С тихим стоном она сдвинулась внутрь, обнажив потайную полость размером не больше хлебницы. Внутри лежали три тонкие книги в переплетах из темно-красной кожи, такой темной, что при слабом освещении она казалась черной.

Я по привычке оглянулся на дверь.

Все еще закрыто. Все еще заперто.

Я вытаскивал книги одну за другой. Они были холодными в моих руках. На корешках не было ни названия, ни автора. Просто гладкие темные обложки с потертыми уголками. Я принес их обратно к столу и сел, внезапно осознав, как учащенно я дышу.

Первая книга открылась легко.