В залах Академии всегда пахло счастливым воспоминанием, с небольшим привкусом свечного воска, меловой пыли и чьего-то забытого чая с корицей, остывающего на подоконнике. После драконьего логова, когда лоб Луми прижался к моей ладони, а голоса старейшин нахлынули на меня подобно сильному приливу, я не мог сразу вернуться к остальным.

Я плыл по течению.

Я не крался и не прятался, просто бродил.

Бра потускнели, когда я проходил мимо, а затем снова загорелись, как будто Академия говорила "привет".

К сожалению, имя Гидеона сопровождало меня. Мысли были не о кошмаре, в который он превратился, а о мальчике, которого я видела, нет, чувствовала.

Когда наша магия наткнулась на ту же иллюзию несколько месяцев назад, маленькая фигурка на окраине Стоунвика вторглась в мой разум. Я вспомнила туфли, слишком тонкие для весенней грязи, опущенные плечи, скрывающие тайну, для которой у него пока не было слов. Этот образ мальчика, стоящего за пределами Стоунвика, преследовал меня с тех пор, как я это почувствовал.

Гидеон не пошел домой. Он парил в промежутке, как будто ожидая разрешения на существование, но жители Стоунвика его не предоставили. На самом деле все как раз наоборот.

Но Гидеон не был невинным. Он вырос во что-то порочное, прячущееся в тени и искажающее правду. Его иллюзии были созданы для того, чтобы подглядывать.

Теперь я знала лучше. Я видела разрушения, которые Гидеон любил использовать и которыми манипулировал. Но Мэлор не изобретал дыр в людях. Он понюхал их, расширил края и призвал зло распространиться.

Человек должен был обратиться задолго до того, как тьма завербовала его.

Я позволила своим ногам отбивать барабанный бой, пока думала о том, как лучше убедить Гидеона.

Он должен был прийти в круг желающим и живым. Киган не был бы в восторге.

Но одна нога за другой переходила из коридора в коридор. Лестница двигалась передо мной, приглашая подняться.

- Пока нет, - сказала я, поднимаясь по лестнице в библиотеку.

Я шел по коридору и заметил, что на картинах изображен старый Стоунвик, наблюдающий за мной.

“Тогда скажите мне”, - пробормотал я им приглушенным камнем голосом. “Когда мальчик стал клинком?”

Никакого ответа, только почтительное оседание пыли.

Тем не менее, вопрос правильно сорвался с моих губ. Гидеон превратился в клинок, достаточно острый, чтобы не дать миру схватить его, но достаточно полезный, чтобы его всегда кто-нибудь подобрал.

Что так обостряет чувства в мальчике? Брошенность? Предательство? Киган столкнулся с этим, но он не был злым.

Меня кольнуло воспоминание, когда я вспомнила, как Гидеон засунул кулаки в карманы, чтобы не дрожали. И там, на тропинке, прорезавшей кустарник и камни, лежал сверток со старой тканью и еще более старой бечевкой. Я не мог заглянуть внутрь, но это ощущение имело привкус железа и молока и боль за носом прямо перед тем, как заплакать.

Он наклонился к ней и остановился. Он оглянулся на город и вперед, на деревья, но не выбрал ни того, ни другого. Это напомнило мне о том, как ты ничего не выбираешь, когда все причиняет боль.

“ Тогда куда ты пошел? - Спросил я воздух.

Воздух вспомнил, но промолчал.

Когда я проходил мимо, блеснуло зеркало.

“Я не стану превращать правду в трюк”, - сказала я зеркалу. Мое отражение скептически приподняло бровь, и я ответила ей тем же. “Не сегодня”.

Зеркала были не единственными подслушивающими устройствами в здании. Академия любит сплетни не меньше, чем любая деревенская площадь.

Я проскользнула в коридор за кухней, где спрайты оставляют свои подписи в мучной пыли, а споры о дрожжах разгораются как драма. Кто-то испытывал заклинание для саморазогревающихся булочек. Они испортились самым восхитительным образом, наполнив коридор маслом и слабым привкусом корицы.

У меня заурчало в животе.

Я налила себе чашку чая и добавила немного молока.

Боль Гидеона не была бы занесена в предметный указатель. Она была бы сплавлена с теми местами, которые удерживали его, когда ничто другое не помогало. Иллюзии дали ответы, с которых я должен был начать, но этого было еще недостаточно.

Я прошел по фойе в гостиную. Тихие шаги расхаживающих студентов, когда я сделал глоток и сел на диван у окна.

Внутри пахло ванилью и пейшенс. Кто-то приоткрыл окна ровно настолько, чтобы позволить летней ночи дышать вместе с нами.

“ Гидеон, - обратилась я к чайному пару, потому что иногда нужно произнести это имя в воздухе, как ключ. - Скажи мне, что болело.

Мальчик уставился на сверток на тропинке, как на загадку с колокольчиком внутри. Он не притронулся к нему. Он сел рядом, руки все еще засунуты в карманы, колени подняты, плечи прижаты к ушам. Он остался. Вот что меня раскололо. Он остался.

“ Кто его не видел? - Прошептала я, и чайник ответил низким сочувственным взвизгом.

Мэлор предложил бы ему что-нибудь ужасное, назвав это утешением, и позволил бы ему думать, что он командует.

Проклятие пронзило бы само себя через эту потребность и сказало бы: "Ну, ну, я не дам тебе почувствовать". Сила делает это, когда она дикая. Он немеет в качестве оплаты.