Надзиратель обратился к ней с запросом, когда она подала заявку на вход в покои их вождя. Милнер, чьим детищем был этот ИИ, называл его Домус, что, по его утверждению, означало «дом» на классическом. По ее мнению, дурацкое имя для того, что с тобой разговаривает, — для суррогатного слуги. Дворецкому ведь такого имени не дашь. Это был надзиратель, а не надсмотрщик, потому что «надсмотрщик» отдавал господством, чего Хартманд не любил. Он и вправду был ровно настолько мелочен. Еще одна галочка.

— Великому Человеку надо взглянуть на ход проекта, — сказала она Домусу. — А он взял и великодушно вырубил свою великую связь, так что просто пингануть его на этот счет я не могу. — Что было еще одной чертой Хартманда. Когда он бывал не в духе, он дулся — а значит, нельзя было просто вторгнуться в его уединение, скажем, с реально важными для миссии делами. Вместо этого он устраивал так, что тебе буквально приходилось тащиться по кольцевому ободу «Панкреатора» собственными живыми ногами. Ну, или, справедливости ради, на маленьких двухколесных багги, которые Милнер протащил на борт из своей доли ресурсов перед стартом. Они были нелепы — при том что окружность вращающейся секции «Панкреатора» можно было обойти пешком за — при ее бодром шаге — тридцать три минуты. Так что эти колесики были лишним весом, который можно было пустить на что-нибудь полезное для миссии, и, стало быть, еще одним решением сомнительных достоинств, принятым ее сотерраформаторами. Тем не менее эту ничтожную дистанцию по центральному коридору от собственных комнат она, само собой, прокатила на самокате — а кто бы не прокатил?

— Мастер Хартманд сейчас на совещании с доктором Дорчесон, — сообщил ей Домус. У Домуса был женский голос, мягкий и услужливый, и это слегка коробило Котт. Но не то чтобы она не знала, что за публика ее товарищи, прежде чем к ним примкнуть.

— Прекрасно. Мне и с ней тоже надо поговорить. Двое одним махом. Пик эффективности. Впусти меня, — сказала она Домусу. Система была достаточно сложна, чтобы истолковать ее слова, тон, выражение лица и позу и выдать понимание с точностью в девяносто пять процентов того, что она хотела заставить его думать, будто она имеет в виду, — и каковы ее допуски; когда соблюдать формальности, а когда закрыть глаза на правила. Иначе он никогда не смог бы работать на Гери Хартманда — тот, честно говоря, зашвырнул бы его в солнце. Или в ту звезду там, снаружи, звезду их мира, которая была не солнцем.

Дверь открылась, преподав Котт наглядный урок того, до чего хороша звукоизоляция «Панкреатора», потому что внутри бушевала полноценная перебранка. В космосе никто не услышит твоей грызни. Дорчесон и Хартманд сцепились не на жизнь, а на смерть из-за… ну, она даже толком не поняла из-за чего. Личные проекты Дорчесон душили, потому что Хартманд переправил изрядный кусок мобильной доли ресурсов Пилу. Хартманд был Номером Один (хмык), так что ему и решать, кому достается львиная доля массы, производственных мощностей и вычислительного времени. На поверхности дело было в этом. Работа Дорчесон касалась геологической матрицы, и эта женщина полагала, что, учитывая, какие ранние стоят дни в их персональном мифе о Сотворении, ей полагается все, чего она пожелает, а все прочие пусть бьют баклуши или устраивают гонки на самокатах вокруг вращающейся секции. Вот только геонауки Дорчесон были, по мнению всех остальных, того невдохновенного пошиба. Никакой она была не новатор. Не разрушитель устоев. Она-то, конечно, продала себя как такового, чтобы застолбить место на корабле, — хотя ее собственный корпоративный финансовый взнос тоже был, разумеется, обязательным условием. А теперь, когда они прибыли и заполучили планетарный холст, чтобы намалевать на нем свои имена, она принялась плестись по кругу. Отсюда и ресурсы, отведенные Пилу, который наобещал поистине безумных вещей. Отсюда и этот ор.

Честно говоря, поразительно, что Хартманд до сих пор попросту не нажал на кнопку в отношении своего мятежного Номера Два. Дорчесон не отступала — она была ядовита, у нее была вся эта телесная риторика доминирования и зреющего насилия, и она визжала. Боже, как она визжала. Котт не любила тыкать этим в лицо единственной, кроме нее, женщине на борту, но Дорчесон в полном гневе была как скрежет ногтей по грифельной доске. Вот только Хартманд этим питался. Таково было ее удивительное открытие насчет Великого Я Есмь с «Панкреатора». Ему нужен был кто-то, кто сцепится с ним не на жизнь, а на смерть, — кого он мог бы попросту презирать сверху вниз и отмахиваться. Дорчесон была сплошь лай и ноль процентов укуса. Безопасная соперница, узаконенный шут при короле. Из-за того, как Хартманд надул их всех, устраивая тут, снаружи, свое личное космическое феодальное владение. Она могла разоряться и разоряться, но все это были слова, которые никогда не смогут ему навредить. Все палки и камни он приберег для личного пользования.

Дорчесон навсегда останется лишь Номером Два, и она понимала, что это значит, ничуть не хуже самого Хартманда. Так что это был конкурс на дальность струи, в котором нынешний Номер Один был обречен побеждать.