Я ступил на тонкую грань. Как офицер, я не мог ругать решения так, как мог это делать ланс-капрал. Даже будучи скромным первым лейтенантом, я обладал слишком высоким чином, у меня было слишком много власти и влияния. Это было бы проявлением нелояльности и нарушением субординации, нарушением как моральным, так и юридическим. В то же время, улыбаться перед лицом глупости и говорить что-то о освобождении иракского народа или о том, что мы должны следовать примеру Иводзимы и Хюэ, означало бы лишить себя авторитета в глазах своих людей. В бою отношения между людьми сводятся к небольшим кругам доверия: «мы» против «них». Взвод, который относит своего командира к категории «они», — это опасное место. Каждый молодой офицер быстро учится различать юридическую власть и моральный авторитет. Юридическая власть носится на воротнике — золотистые и серебристые знаки различия, которые вызывают отдание воинского приветствия и обращение «сэр». Но не она выигрывает перестрелки. Моральный авторитет — это легитимность, предоставленная лидеру, который знает свое дело и заботится о своих людях. В бою я научился полагаться на моральный авторитет гораздо бóльше, чем на юридическую власть.

Поэтому мне пришлось согласиться с частью заявления морского пехотинца.

— Это была чушь, плохая тактика. После всей артиллерийской подготовки и с авиационным сопровождением никто не ожидал, что произойдет засада. Мы все ошиблись. Я не могу говорить от имени батальона, но могу сказать вам, что в этом взводе это больше не повторится. — Я сделал паузу и посмотрел морскому пехотинцу в глаза, чтобы он понял, что я не просто ьак это говорю. — Мне жаль Паппи. Я не знаю, будем ли мы сражаться еще три дня, три недели или три месяца, но одно могу сказать точно. Мы должны учиться на своих ошибках и успехах, а затем двигаться дальше. Нас было двадцать три человека, стоявшие спина к спине. Теперь нас двадцать два, и мы должны вернуть друг друга домой целыми и невредимыми.

Морской пехотинец кивнул, согласившись с такой аргументацией. Сильное боевое руководство никогда не осуществляется коллегиально. Командиры взводов должны командовать, а руководство в бою не основывается на консенсусе. Оно основывается на согласии. Любой лидер обладает только той властью и влиянием, которые ему предоставляются по согласию тех, кем он руководит. Морские пехотинцы «позволили» мне быть их командиром, и они могли отозвать свое «разрешение» в любой момент.

Я остановился у машины сержанта Рейеса, где половина разведгруппы меняла колесо, пробитое пулеметным огнем, а другая половина варила кофе и вспоминала ночные приключения. За ними на лобовом стекле их «Хамви» виднелось отверстие диаметром ровно 7,62 миллиметра, где пуля из АК-47 прошла в нескольких сантиметрах от головы сержанта Рейеса. Теперь Руди сам выполнял роль баристы, аккуратно доводил воду до кипения через кофейную гущу, а затем наливал ее с изящным жестом, покрывая каждую чашку белой пенкой. И пока работал, он разговаривал.

— Так вот, я еду, и вдруг Шон говорит: «Эй, Руди, развернись». — Тут он сымитировал севернокаролинский акцент сержанта Патрика. — Я начинаю поворачивать влево, и тут: бам-бам-бам — отовсюду начинают стрелять. «Хаммер» покачивается, трассирующие пули свистят над головой, под головой, мимо головы. Безумие, брат, просто безумие. Потом я вижу, как Шон вскакивает со своего места и что-то кричит. Ну, я занят разворотом в этой перестрелке, стараясь ни во что не врезаться и не застрять, и слышу, как он говорит, совершенно спокойно говорит: «Меня ранили в ногу, но я в порядке». Потом этот сумасшедший совершенно хладнокровно наложил на ногу жгут, взял свою M4 и снова начал стрелять! — Руди согнулся пополам, хлопая себя по колену, с трудом дыша. — Брат, этот парень просто потрясающий. Потрясающий!

Я потягивал кофе, который Руди налил мне, когда по рации раздался голос Кристесона.

— Сэр, командир ожидает вас у своей машины.

Глянув в сторону управления роты, я увидел, как там собираются люди, готовясь к переезду.

— Принял, уже иду.

Я поблагодарил ребят за кофе, взвалил винтовку на плечо и ушел.

31

— Как твой взвод, Нейт?

Глаза капитана были красными. Он задал вопрос с осторожностью, как будто уже знал ответ.

— Зализывает раны, сэр. Двое морпехов ранены; в моих машинах тридцать дыр. И это только то, что вижу я. Морпехи начинают задаваться вопросом, кто здесь принимает решения. Черт, я сам начинаю задаваться вопросом, кто здесь принимает решения. — Сохранять стоическое лицо перед взводом иногда означало выплеснуть эмоции на своего командира. — Эта атака была чертовой детсадовской тактикой. Мы все это знали, и никто ни черта не сказал по этому поводу. И как я должен держать своих морпехов в тонусе, когда офицеры устраивают подобные трюки, как та фотосессия сегодня утром?

Капитан прервал меня.

— Ладно, ладно. Мы все сожалеем о том, что случилось с сержантом Патриком. Это война. Направь свое недовольство на тех, кто его заслуживает — на иракцев.