На Эн-Насирию опустился сумрак. Для нас это означало только то, что трассирующие пули стали лучше видны. Обещанная атака через мост не состоялась, и мы приготовились провести ночь на плацдарме. Я разделил взвод пополам, чтобы обеспечить охранение и выкопать окопы. Едва разведчики начали копать, как пришло распоряжение выдвинуться на три километра южнее и присоединиться к ПТГ-1 для безумного ночного рывка через «Аллею засад».

Мы поехали обратно по той же дороге. Тлеющие костры вдоль нее освещали наше лобовое стекло мерцающим светом. На юг! Я не мог поверить, что мы сдаем позиции, пусть даже это только для того, чтобы перегруппироваться и снова устремиться на север. Нам месяцами говорили, что большинство иракцев не будут сражаться, что любое сопротивление так далеко на юге будет спорадическим и неэффективным. Но мы слышали сообщения о том, что федаины, так называемые «жертвующие» Саддама, собираются в Эн-Насирии для боя. До войны федаины специализировались на пытках и казнях. Похоже, они остановили два полка морской пехоты.

В ряд по обеим сторонам дороги были выстроены сотни транспортных средств. Танки, «Амтраки», «Хаммеры» и грузовики снабжения простаивали в темноте. Мы заняли свое место в колонне — прямо на железнодорожном мосту, где нас полностью освещал нефтяной резервуар, горящий в поле к востоку от дороги. В наши силуэты, вырисовывавшиеся в ярком свете, мог бы попасть любой двенадцатилетний мальчишка с охотничьим ружьем. Я побежал по дороге к «Хаммеру» командира роты и запросил разрешения переместиться на сто метров вперед или назад, чтобы занять более выгодную позицию.

— Я не могу дать вам разрешение, — ответил он, — не посоветовавшись с батальоном.

— Ну так посоветуйтесь с батальоном!

— Беспокоить батальон по поводу такой мелочи — это плохо отразится на нас, — произнес он с преувеличенным терпением. — Кроме того, скоро мы будем выдвигаться дальше.

Шесть часов спустя, после того как я попеременно подремал под «Хамви», послушал радиопереговоры и посчитал артиллерийские залпы, летящие на север в сторону Эн-Насирии, мы все еще не тронулись с места.

Часть времени я провел, вышагивая по дороге, где встретил однокурсника из Куантико. Тот выглядел измученным, с темными глазами, запавшими на лице, сияющем белым светом от отраженного света костра. Я спросил, как у него дела.

— Чертовски тяжелый день. Ранее к нам вышло и сдалось несколько иракцев. Морпехи подошли к ним, а хаджи бросили белые флаги и вытащили из-под своих одежд автоматы Калашникова. Десять минут спустя какой-то ублюдок стрелял в нас из винтовки, держа в одной руке маленькую девочку. Мои ребята пытаются поступать правильно, но я не хочу, чтобы в процессе этого они погибли. На дороге в городе лежит куча мертвых морских пехотинцев. Ты их увидишь, когда мы будем проезжать.

— Что случилось?

— Зависит от того, кого спросить. Засада с РПГ… Огонь по своим со штурмовика А-10… Черт его знает!

Мы провели день, изображая из себя ветеранов. Большинство морских пехотинцев провели десять лет без настоящих боев, и я надеялся, что мы уже прошли самый крутой участок кривой обучения. Генерал Мэттис сказал нам, что нужно пережить первые пять дней боев, самые опасные дни. Осталось еще четыре. Буквально за день до этого морские пехотинцы говорили, что это повторение сточасовой войны, и самым большим опасением было то, что она может закончиться, так и не предоставив нам возможности хоть раз выстрелить. Окруженный огнем, я сидел на капоте «Хамви» и смотрел, как горизонт озаряется вспышками артиллерийских снарядов, падающих на Эн-Насирию. Ближе к рассвету мы завели двигатели.

*****

К тому времени, когда мы достигли южного моста, интервалы между машинами были увеличены, чтобы оставалось место для маневров. Педали газа были вдавлены до упора. Я наблюдал за капралом Гарза, стоящим у пулемета в «Хаммере» сержанта Эсперы. Он покачивался, держась обеими руками, чтобы не выпасть на улицу. Согласно карте, между южным и северным мостами Эн-Насирии было три с половиной километра. Менее четырех минут езды. Мы проехали предмостное укрепление, где останавливались накануне, и начали подниматься по мосту через Евфрат. Я почувствовал предвкушение подъема на американских горках. Поднявшись на верхнюю точку, мы посмотрели вдаль вдоль «Аллеи засад». Это была пауза на вершине холма, прямо перед спуском, и потом мы помчались вниз в город, проносясь мимо зданий из шлакоблоков и разбитых автомобилей. Целые кварталы были в руинах, и бродячие собаки визжали, когда машины проезжали мимо.

Пехотный батальон огранизовал в городе линию постов, выстроив вдоль «маршрута Мо» «Амтраки» и пехотинцев. Их работе я не завидовал: сидеть во враждебном городе, через который проезжают тысячи нервных, готовых к стрельбе морпехов. Спереди и сзади нас раздавалась стрельба из стрелкового оружия, но я не видел ничего, по чему можно было бы стрелять. Вдаль тянулись длинные перекрестки, уставленные телеграфными столбами. Я ожидал увидеть фигуры, мелькающие между переулками и стреляющие с бедра, но улицы были пусты. Земля была испещрена окопами, и я ждал, когда появится голова, обмотанная шарфом, с РПГ на плече. Но ничего этого не произошло.