Однако стоило его правой руке сомкнуться на латунной ручке, как движения Дориана резко, словно увязнув в смоле, замедлились, пока он окончательно не застыл как вкопанный.

Медленно, дюйм за дюймом обернувшись, он устремил на валяющийся на полу лист донельзя сложный, пропитанный жгучими противоречиями взгляд.

Выдержав пару звенящих секунд, Дориан Грей Авраам тяжелой, деревянной поступью побрел обратно к письму. Его шаг сквозил невыносимой нерешительностью, страхом и внутренней агонией, но он неумолимо продвигался вперед, будто влекомый самым сладким, дьявольским искушением.

Глава 1194 Лев бросается на зайца

Наконец Дориан замер прямо перед письмом.

Мужчина ссутулился, протянул правую руку и, ухватив край бумаги слегка дрожащими пальцами, бережно поднял послание.

На сей раз он принялся вчитываться в текст с самого начала, с маниакальной дотошностью глотая слово за словом. По мере чтения выражение его лица претерпевало целую бурю метаморфоз: от внезапного озарения к глубокой растерянности, от глухого недоумения — к невыносимой, щемящей муке.

Весточка от Форс оказалась до смешного короткой. Ему с лихвой хватило жалких трех минут, чтобы дважды прочесть ее от корки до корки, после чего наставник провалился в долгое, звенящее молчание.

Сквозь окно пробивались солнечные лучи, щедро заливая светом опрокинутый стол.

Губы Дориана Грея Авраама внезапно дрогнули, зашевелившись, однако он так и не проронил ни звука.

Его большой и указательный пальцы правой руки резко чиркнули по пергаменту, и в ту же долю секунды письмо полыхнуло ревущим багровым пламенем.

Сноровисто покончив с этим, он спешно собрал пожитки, виртуозно перекроил собственную внешность гримом и покинул съемную квартиру. Прикрываясь загодя заготовленной фальшивой личиной, Дориан взял курс на совершенно иное убежище.

Благополучно добравшись до новой норы и обустроившись, мужчина тяжело опустился за письменный стол. Устремив невидящий взор на бронзовую статуэтку, он с головой ушел в глубокие, тягостные думы.

Солнечный свет за окном мало-помалу редел, тая в надвигающихся сумерках. Веки Дориана дрогнули, и он медленно, с шумом выдохнул.

Развернув свежий лист почтовой бумаги и подхватив перьевую ручку, наставник принялся скрупулезно взвешивать каждое слово, попутно выводя на пергаменте:

«…Безмерно счастлив узнать, что ты умудрилась усвоить эликсир „Архивариуса“ без остатка за какие-то жалкие месяцы. Это железобетонно означает, что у тебя есть все шансы вскарабкаться на полубожественный престол…»

«…Вот всё, что мне доподлинно ведомо о тонкостях отыгрыша для „Путешественника“. Однако заруби себе на носу: двух одинаковых характеров не бывает, и на практике методы неизбежно будут разниться. Слепо копировать чужой путь — смерти подобно… Это вовсе не значит, что чужие правила в корне ошибочны, просто они могут спровоцировать колоссальный внутренний раскол, нанеся сокрушительный удар по твоему рассудку… Порой куда благоразумнее слегка сбавить темп переваривания эликсира ради собственной выгоды и безопасности. Запомни главное: отыгрыш — это всего-навсего инструмент, а отнюдь не безраздельный хозяин…»

«…Искренне уповаю дожить до того дня, когда ты до дна переваришь зелье „Путешественника“. К тому времени я загодя припасу для тебя необходимые материалы вкупе с одним особым даром.»

«…Что же до того леденящего проклятия семьи Авраам, о котором вскользь обмолвился тот самый джентльмен — эта тема интригует меня донельзя… Сдается мне, ты и сама давно раскусила: я собаку съел в подобных изысканиях, иначе с какой стати ты бы так часто закидывала удочки на этот счет…»

«…Отчаянно надеюсь, что ты не отступишься и копнешь эту тайну еще глубже…»

Поставив точку, Дориан Грей Авраам на долю секунды прикрыл глаза и сноровисто свернул письмо.

…………

Январь тысяча триста пятьдесят первого года. Вступление в новый год выдалось для Баклунда на редкость тусклым и безрадостным, разительно отличаясь от былых времен.

В глубоких подземельях одного из особняков Западного района плясали желтоватые язычки пламени нескольких свечей. Их тусклый свет едва выхватывал из мрака расставленные по кругу алтарь, стулья и круглый стол.

На самой кромке света, в густой, непроницаемой тени, маячил призрачный человеческий силуэт. Он то мелко подрагивал, то гротескно вытягивался — абсолютно плоский, лишенный малейшего объема, словно обретшая собственную жизнь тень.

Внезапно этот фантом разорвал тишину глухим баритоном:

— Ты заявился куда раньше, чем я предполагал.

Прямо подле свечей, в самом эпицентре светового пятна, стремительными штрихами начал вырисовываться другой силуэт.

Вскоре взору предстал мужчина, облаченный в дышащую первобытной мистикой черную мантию. Его жесткие, слегка вьющиеся каштановые волосы топорщились в разные стороны, а бездонные глаза таили в себе, казалось, целую прорву немыслимых секретов.

Это был не кто иной, как один из пяти святых ордена Авроры — «Святой Тайн» Бутис.