Мне нужно помочь Роузу. У меня нет времени на проволочки.

Анни.

Голос брата становится настойчивым, его маленькие глаза широко распахнуты.

— Прости, — умоляю я. — Прости за то, что я с тобой сделала. Пожалуйста, мне нужно идти. — Я отступаю еще на шаг. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и его голос снова прорезает тьму:

— Он в аудитории. — На этот раз его голос звучит естественно, по-человечески. Сердце пропускает удар, и я оглядываюсь. Его лицо бледное, но выглядит плотнее, чем когда-либо. Его грудь поднимается и опускается, словно он по-настоящему дышит. — Расскажи ему правду, Анни. Расскажи ему все.

Мое лицо словно немеет. Несколько мгновений я молчу.

— Анни…

— Хорошо. — Я не знаю, почему я это сказала — то ли потому, что хочу, чтобы Роуз знал меня настоящую, все, что я узнала о себе, все, через что прошла, то ли потому, что не могу отказать брату, когда кажется, что впервые с детства вижу его настоящего.

Мой младший брат улыбается мне — улыбкой, которую я едва помню.

— Прости, что взял твой медальон. — В его голосе отчетливо слышна печаль. — Пока, Анни. — И он исчезает — растворяется, словно его никогда здесь не было.

Я часто моргаю, Ваффлс скулит у моих ног, глядя на меня снизу вверх. Почему-то видеть лицо брата было легче, когда я считала его призраком, но что бы это ни было — это не должно было меня пугать. Видеть его — это была пытка. Но это было и исцелением.

Я смахиваю с глаз слезы и глубоко вдыхаю.

— Пойдем, Ваффлс, — говорю я и продолжаю путь по извилистым коридорам замка. Теперь я знаю направление — Муди-Холл, аудитория Ванденберге.

Я мчусь по школьным коридорам, Ваффлс — на пятках, пролетая мимо витражей и коринфских колонн, высматривая хоть какой-то знак присутствия Королевы или Роуза.

Но когда я пробегаю мимо столовой, я замираю. Завтрак начался. Некоторые студенты уже встали, сидят с чашками чая и овсяными тостами. Но… они не двигаются.

Я делаю шаг ближе, но не решаюсь войти. Время словно застыло. Глаза открыты, но они не моргают. Чай наполовину налит и завис в воздухе над пустыми чашками. Я смотрю вниз и впервые замечаю черные терновые лозы, ползущие по полу. Они вьются по углам, наползают на сиденья, оплетают мебель и обвиваются вокруг ног студентов.

Когда-то Королеву заботило лишь поддержание контроля и уважение подданных. Она упивалась формальностями двора — этикетом, балами, модой. Теперь она — дикое существо, и сила внутри пожирает ее. Я вспоминаю слова короля Леона о том, что магия, доведенная до крайних пределов, становится опасной, и как без тьмы свет заболевает, и наоборот. Кем бы ни была королева Мария раньше, теперь она — нечто совершенно иное.

Я слежу за лозами взглядом — они растут по направлению ко мне, их источник где-то глубже в замке.

Я заставляю себя отвернуться от столовой, от студентов, пойманных магией Королевы, и следую по пути лоз. Они становятся толще, местами их усыпают розы такого глубокого красного цвета, что они кажутся почти черными. Ваффлс горбится, в его горле рокочет рык.

Вскоре мне становится трудно ступать по лозам, и приходится карабкаться по ним сверху. Шипы рвут мои голени и юбку. Наконец мы достигаем источника — Муди-Холл, аудитория, где я провела бесчисленные часы на школьных мероприятиях. Дверей больше нет, их сорвали лозы толщиной с мою ногу, те самые зловещие розы цветут повсюду. Я заглядываю за арочный дверной проем, и воздух застывает в моих легких.

Каждый дюйм помещения покрыт терновником, извивающимся по стульям, цепляющимся за люстры, разрывающим знамена каждого факультета и закрывающим школьный герб, который висит над сценой. Пол так густо зарос ими, что его почти не видно. И, конечно, все это усеяно розами глубокого черновато-красного цвета. В свой первый день в Ванденберге я сидела на потертых деревянных сиденьях аудитории, испытывая такой трепет перед школой и ее историей, что была готова заплакать. А теперь зал покрыт странными наростами Королевы, чудовищным садом, едва узнаваемым.

Никого не видно, но это определенно то место, откуда исходят лозы. Я осторожно ступаю внутрь, Ваффлс летит близко к моему плечу. На стене, между высокими окнами, что-то есть. Оно маленькое — едва заметное, — но это не могут быть розы. Оно бледно-кремового цвета, по большей части скрытое ветвями.

Я перелезаю через несколько огромных лоз, чтобы рассмотреть получше, тянусь вверх, чтобы ухватиться за ветки на стене, подтягиваюсь, пока мое лицо не оказывается на одном уровне с…

Я падаю назад, крик застревает у меня в горле, я с болью приземляюсь на колючую ветку. Желудок скручивает — там, едва различимое сквозь лозы, лицо Эда.

Его глаза закрыты, кожа бледная, кровь струится по его лбу и изо рта. Лозы прижимают его тело к стене, оставляя видимым только лицо.