Когда я вернулась в лечебницу, Кайден уже начал приходить в себя. Его дыхание стало глубже, веки дрогнули, и я увидела, как его пальцы сжались и разжались.

— Просыпаешься, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он открыл глаза. Те самые — синие, с золотыми искрами. На его губах снова появилась та самая улыбка.

— Я знал, что ты не дашь мне умереть, — прошептал он. — Ты слишком хороший целитель.

— Я не хотела тебя спасать, — солгала я. — Просто не хочу, чтобы король пришёл ко мне с вопросами.

Он усмехнулся, и от этой усмешки у меня внутри всё перевернулось.

— Ты врёшь, Элира. — Его голос был тихим, но в нём звучала уверенность. — Ты врёшь, потому что боишься, что я узнаю правду.

— Какую правду? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Что я тебе небезразличен, — сказал он, и эти слова упали между нами, как камень в воду.

Я замерла.

А потом развернулась и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью, чтобы он не видел, как мои руки дрожат.

Я стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и пыталась унять дрожь.

Он прав. Чёрт бы его побрал, он прав.

Но я не готова была это признавать. Не сегодня. Не сейчас. Не перед ним.

Я закрыла глаза и выдохнула.

— Это ничего не значит, — прошептала я себе. — Ты просто устала. Он — просто пациент. И всё.

Но я знала, что это неправда.

Потому что, когда я снова заглянула в палату, Кайден спал, и его лицо было таким спокойным, беззащитным, что у меня сжалось сердце.

Я подошла ближе, остановилась у его кровати и долго смотрела на него.

— Зачем ты это делаешь? — прошептала я. — Зачем ты появляешься в моей жизни снова и снова? Зачем ты заставляешь меня чувствовать то, что я не должна чувствовать?

Он не ответил. Но я и не ждала ответа.

Я просто стояла рядом, слушая его дыхание, и внутри меня медленно, неумолимо начинало расти то, что я так долго отрицала.

Надежда.

И она была страшнее любой ненависти.

Глава 2. Самый невозможный пациент

Он не умер. Конечно, он не умер — Кайден Арден был слишком упрям, чтобы умереть, и слишком назойлив, чтобы дать мне спокойно вздохнуть. Три дня он пролежал без сознания, и я почти не отходила от его постели. Почти — потому что я заставляла себя выходить, дышать свежим воздухом, пить чай, делать вид, что мне всё равно. Но каждый раз, когда я возвращалась, я видела одно и то же: его грудь медленно поднимается и опускается, его лицо спокойное, почти юное, без той наглой улыбки, которая так меня бесила.

На четвёртый день он пришёл в себя.

Я как раз меняла повязку на его груди, когда почувствовала, что он смотрит на меня. Его глаза были приоткрыты, и в них уже не было той туманной пелены, которая окутывала их последние дни. Он смотрел на меня ясно, осознанно, и на его губах уже начинала появляться та самая улыбка, которую я ненавидела больше всего на свете.

— Ты опять здесь, — прошептал он, и голос его был хриплым, но в нём уже звучала та насмешка, которая сводила меня с ума. — Я думал, ты меня бросишь.

Я закатила глаза, чувствуя, как внутри меня поднимается привычное раздражение.

— Я бы с удовольствием бросила тебя умирать, — ответила я, затягивая бинт чуть туже, чем было необходимо. — Но король сказал, что если ты умрёшь, он отправит меня в ссылку. Так что ты должен быть благодарен своему монарху. И, возможно, перестать так часто падать с неба.

Он усмехнулся, и тут же поморщился от боли. Я видела, как его ребра содрогаются под повязкой, и на мгновение внутри меня что-то дрогнуло. Жалость? Нет, не жалость. Что-то другое, что я отказывалась называть.

— Это был не я, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Это были маги смерти. Они использовали заклинание, которое прожигает чешую. Я не мог устоять.

— Конечно, не мог, — фыркнула я, отворачиваясь, чтобы собрать использованные бинты. — Ты никогда не можешь устоять. Ты лезешь в самое пекло, не думая о последствиях. А потом я сижу здесь, трачу свои зелья, свои силы и свои нервы на то, чтобы собрать тебя по кускам. И знаешь, что самое обидное? Через неделю ты снова улетишь. Снова упадёшь. Снова окажешься на моём пороге.

— Ты переживаешь, — сказал он не вопросом, а утверждением. И в его голосе не было насмешки. Только странная, почти робкая надежда.

Я замерла, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Я не обернулась.

— Я переживаю за свою репутацию, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если ты умрёшь, все скажут: «Элира плохой целитель». И моя практика закончится.

— Я знаю, что ты врёшь, — тихо сказал он. — Ты врёшь каждый раз, когда пытаешься сделать вид, что я тебе безразличен. Но когда ты перевязываешь мои раны, твои руки дрожат. Ты думаешь, я не замечаю?

Я резко развернулась, чувствуя, как кровь приливает к лицу.